Самоанализ Фрейда и открытие психоаналитического метода. Джонс, автор биографии Фрейда (1953), сообщает нам: «Два важных направления исследований Фрейда тесно связаны с его самоанализом: толкование сновидений и его пристальное внимание к детской сексуальности» (с.320). То же самое подчеркивает Крис в предисловии к «Письмам к Флиссу» (с.33). Однако до сих пор уделялось недостаточно внимания факту, что открытие психоаналитического метода как терапевтического и исследовательского инструмента для понимания и разрешения интрапсихических бессознательных конфликтов человека, символизируемых и выражаемых его болезнью и ее симптомами, явилось уникальным вкладом в развитие теории психоанализа. Этим открытием мы обязаны самоанализу Фрейда, к которому он приступил летом 1897 г. и который продолжал в течение всей жизни. Фрейд проводил самоанализ по двум параллельным направлениям: (а) толкование собственных сновидений и (b) эмпатия и инсайт в процессе клинической работы с пациентами. Эмпатия и инсайт отвечают хорошо известным чертам характера Фрейда. Еще 29 октября 1882 года он писал своей невесте: «Я всегда нахожу неестественным, если не могу понять кого-либо, поставив себя на его место» (Jones, 1953: 320).
Результатом самоанализа Фрейда явились не только его монументальная работа по сновидениям, его теория детской сексуальности и гипотеза о том, что этиология неврозов лежит в душевных переживаниях детского возраста, но и то, что он существенно и бесповоротно изменил общее направление терапевтических усилий. Открытие психоаналитического метода изменило цели психотерапии. Как удачно отметил Сас (1957), «Задача помочь пациенту стала второстепенной по сравнению с задачами научного понимания». Со временем именно этот сдвиг в направлении и целях терапевтического метода, произведенный Фрейдом, стал причиной немалой враждебности к нему и критики со стороны его собственных учеников, подобно тому как ранее его теории механизма сновидений и детской сексуальности поставили его под удар критики со стороны общества в целом. Большая часть, если не все впоследствии отошедшие от него ученики (Юнг, Адлер, Ранк, Райх, Райк и др.), так или иначе концентрировали психологические усилия на задаче помочь пациенту, добиваясь инсайта и понимания. Сам Фрейд прекрасно знал об оппозиции своих последователей и в этой связи, обращаясь к 5-му Международному конгрессу психоаналитиков в 1919 г. в Будапеште, ясно сформулировал основную задачу психоанализа:
«Ознакомить пациента с существующими в нем подавленными бессознательными импульсами и выявить сопротивление, мешающее расширению его знаний о самом себе... мы надеемся достичь этого, используя перенос пациента на личность врача и убеждая его в нецелесообразности сформировавшихся в детстве механизмов подавления и в невозможности образа жизни, основанного на принципе удовольствия... Психоаналитический процесс должен проходить, насколько это возможно, в условиях лишения - в состоянии абстиненции... У пациента при его взаимодействии с врачом, должно оставаться множество неудовлетворенных желаний. Необходимо отказывать ему именно в том, чего он больше всего желает и настоятельнее всего просит».
(Freud, 1919)
Для сравнения терапевтических целей достаточно бегло просмотреть завершающий абзац «Исследований истерии» (Freud, Brenner, 1893-5), где Фрейд обещает пациенту «помощь или улучшение» посредством катарсического лечения, трансформирующего «трагедию истерика в обычное несчастье» (с.305).
Если верно, что именно самоанализ привел Фрейда к открытию психоаналитического метода, то ключ к более глубокому его пониманию мы должны более внимательно искать в названном направлении. Я спешу добавить, что не предлагаю повторно проанализировать субъективные данные Фрейда. Это было бы не только дерзко, но и абсолютно бесполезно. За нас это сделал Фрейд и, как удачно выразился Джонс, «сделал это раз и навсегда».
То, как напряженно приходилось Фрейду бороться, чтобы не отступать от своего намерения понять загадочную работу своей собственной психики, очень ярко описано Эйслером (1951):
«Фрейд мог снять свои подавления исключительно своими собственными усилиями.... Поэтому о самоанализе Фрейда можно справедливо сказать, что подобного рода психологическое и историческое событие никогда не сможет повториться; это тип события, представляемый только одним, уникальным в своем роде случаем, воспроизвести который не в силах ни один другой человек,... Процесс самоанализа в тот момент человеческой истории, когда его предпринял Фрейд, находился, так сказать, в противоречии с человеческой природой».
Что позволило Фрейду трансформировать свой героический субъективный опыт самоанализа («этот анализ сложнее любого иного» (Freud, 1954)) в терапевтическую процедуру, - так это его гениальная способность к абстракции, благодаря которой он воссоздал все существенные элементы ситуации сновидца в условиях психоанализа, так что во время психоаналитического сеанса человек, находясь в бодрствующем сознательном состоянии, мог физически, через невротический перенос, «повторно пережить» неосознаваемое психическое неблагополучие и действующие запреты, каковые нарушают функционирование его эго и ограничивают свободу протекания аффектов.
Более того, самым важным открытием Фрейда, вытекающим из его собственного опыта самоанализа и из его глубокого проникновения в смысл своих взаимоотношений с Флиессом в этот период, явилось то, что подобное повторное переживание через невротический перенос возможно только при наличии другого человека, который, предоставляя себя в качестве объекта и обеспечивая поддержку силами своего эго, может помочь пациенту выразить личные конфликты, разобраться в них и тем самым достичь самоинтеграции. Наверное, можно даже сказать, что самоанализ Фрейда указал ему на невозможность подобного самоанализа для большинства людей и заставил его заняться разработкой проблемы условий и типа взаимоотношений, при которых это может быть достигнуто.
Выдвигаемая мною гипотеза об истоках обстановки психоаналитического сеанса (если пользоваться терминологией фрейдовского самоанализа) заключается в том, что посредством анализа собственных сновидений и эмпатического понимания клинических переживаний своих пациентов в процессе гипнотического и катарсического лечения, Фрейд в ситуации психоанализа интуитивно воссоздал физическую и психическую атмосферу, в значительной мере соответствующую эмоциональной окраске интрапсихического состояния сновидца, способствующего «хорошему сновидению». Позднее я подробно остановлюсь на эго-аспектах этого интрапсихического состояния.
То есть, сновидение Фрейда - это нечто меньшее, чем интеграция, синтез, творчество или реалистичное разрешение проблем. Тем не менее, основание интерпретации сновидения изменилось: сновидение, воспроизводящее конфликт, в психоанализе рассматривается не как раскрытие бессознательного желания, а как укрепление эго перед лицом требований как ид, так и суперэго (см. работу Бреннера в этом сбонике).
Что касается рекомендаций по использованию интерпретации сновидений в процессе психоаналитического лечения, с ними полезно познакомиться по небольшой, но блестящей работе Эллы Фримен Шарп «Анализ сновидений» (1930), написанной на основании лекций, прочитанных в Британском Обществе в 1930-х годах. Автор рассматривает сновидение в рамках психоаналитической задачи, определяемой, в соответствии с более поздними работами Фрейда, как «расширение границ эго в сложной психической перестройке посредством динамики трансфера». Результатом успешного анализа является эго, способное «выдерживать инстинктивные импульсы и рациональным и эффективным образом справляться с ними в общественной жизни, что соответствует модификации бессознательного суперэго» (Sharpe, 1937: 17). Анализ сновидения имеет решающее значение для этого процесса, так как «ассимиляция бессознательного знания посредством эго является существенной частью психического процесса». Более образно, с высоким художественным мастерством она описывает лежащий в основе всякой интерпретации принцип как «выражение неизвестного, скрытого в известном, на языке индивидуума» (с. 18). То есть, образ сновидения берет свое начало от переживания, которое оно таким образом раскрывает.
Но это не единственное связующее звено между сновидением и поэзией. Элла Фриман Шарп, приписав образам сновижения и механизмам работы сновидения законы языка поэзии, первой совершила прыжок, ставший известным благодаря Лакану. Приравняв конденсацию и смещение к метафоре и метонимии, как позднее это сделал Лакан*, она уподобила сновидение поэзии и драме и тем самым признала его сохраняющим и выражающим некое значение. Конденсация, подобно метафоре, подразумевает тождественность или подобие, в то время как смещение, подобно метонимии, подразумевает «перенос названия» одной вещи на другую, целого на часть**. Несмотря на это признание потенциальной многозначительности образов сновидения, она тем не менее скрупулезно настаивает на внимании к латентному содержанию, к мыслям, скрытым за видимыми образами манифестного содержания (с. 75). Подобно Фрейду, она открыто выражает свое подозрение относительно использования сновидения в качестве сопротивления психоаналитическому лечению. Хотя Шарп проводит сравнение между сновидением и искусством, она против понимания сновидения как целого и, тем самым, подобно Фрейду, подтверждает различие между сновидением и произведением искусства. Наряду с актуальностью изложения, для Шарп характерно сосредоточение внимания на функции сновидения в рамках трансфера; такой акцент присущ большинству представленных в данном сборнике статей.
Подготавливая лекции для Британского Общества, уже хорошо знакомого с новаторским использованием Мелани Кляйн игры в психоанализе детей, Шарп сравнивает сновидение с детской игрой и драмой. Развивая представления как Фрейда (1917: 223), так и Кляйн, она приравнивает явление сновидения к проекциям «я» (Sharpe, 1937: 59), связывая это с воплощением внутренней драмы. Сюжет сновидения и трансфер пациента на аналитика, персонажи сновидения и процесс, названный Кляйн в конечном итоге «проективной идентификацией» (Klein, 1946), явно связаны. Принимая во внимание функцию сновидения, Шарп постоянно напоминает читателю о двуличности, присущей его цензуре, и о неясности, обусловленной необходимостью перевода мысли в зрительные образы в процессе сновидения. Толкователь стоит перед выбором: что в процессе сновидения и в его изложении ведет к эмоциональному росту и расширению осознания, а что служит для защиты существующего modus vivendi (образа жизни), каким бы он ни был? Эта двойная задача характерна для психоаналитика: достичь трудно дающегося равновесия между «готовностью подозревать и готовностью выслушать; обетом скрупулезности и обетом покорности» (Ricoeur, 1970). И, конечно же, поэтому ассоциации служат важными ключами для понимания сновидения.
Такой последовательный лейтмотив работы Фрейда, как недоверие в отношении манифестного содержания сновидения, стал установившейся практикой в значительной части психоаналитического мышления. В своей знаменитой статье «Сновидение в психоанализе», 1954, Эрик Эриксон предостерегает от банального недооценивания адаптивных функций эго, успешно раскрываемых в сновидении. Анализируя сновидение об инъекции Ирме, первое в «Толковании сновидений», сновидение, использовавшееся для раскрытия многозначительности, стоящей за фрагментами сна, Эриксон рассматривает манифестное содержание, чтобы понять, что оно раскрывает. Называя его более чем просто «шелухой, скрывающей зерно истины», скорее «отражением специфического пространственно-временного измерения эго индивидуума, сферой деятельности всех его защит, компромиссов и достижений» (Erikson 1954: 21), он приводит доводы в пользу эстетической восприимчивости фасада •сновидения, продукта наблюдающего сон эго. Привнося в изучение сновидения акцент эго-психологов на интегрирующую и адаптивную функцию сознания, он показывает, что наблюдающее сон эго борется со стрессом творческой работы, конфликтами лояльности, напряжением сильных противоречивых чувств. После Эриксона это сновидение вновь изучали Шур (Shur, 1966), Гринберг (Greenberg, 1978), Махони (Mahoney, 1977), каждый из них в его манифест-ном содержании, а в случае Махони - в языке изложения сновидения, находил глубокое значение скорее в том, что оно содержит и выражает, чем в том, что скрыто за образами сновидения.
Бертрам Левин, работая в 1940-х и 1950-х годах в Америке и развивая представление Фрейда о подразумеваемой во сне и в сновидении временной и топографической регрессии (Фрейд, 1917: 22), начал изучение особенностей сновидения, связав его с психоэмоциональным развитием. Как Фрейд провел аналогию между сном и возвращением в лоно, так Левин связал сновидение и «экран», на который оно проецируется, с интернализированной материнской грудью, первым объектом индивидуума (Lewin, 1946). Левин также связал психоаналитическую ситуацию с явлением сновидения (Lewin, 1955), что вызвало определенный резонанс. Кроме того, следуя Фрейду, чья теория получила подтверждение исследованиями БДГ, он отмечает высокий уровень возбуждения, связанный со сновидением (Jones, 1970), и сравнивает ритмы бодрствования и сна, сна со сновидениями и без сновидений с потенциально пробуждающим влиянием психоаналитика. Он пишет: «Аналитик, так же, как и отпечаток дня, неизбежно служит пробудителем... действия аналитика постоянно направлены на то, чтобы отчасти пробудить пациента или немного усыпить его, успокоить или возбудить» (Lewin, 1955). И далее, «пробудить - значит отнять от груди и, как вариант, - вернуть обратно в этот мир». Язык, употребляемый здесь для описания аналитической роли, возможно, спорно запечатлевает историю аналитика как гипнотизера. Однако эта формулировка подразумевает степень внутренней безопасности, необходимую для сна, сновидения и для пробуждения, подобную степени безопасности, необходимой для пересказа сновидения аналитику, на которого можно положиться. Аналогичным образом поясняется и исторически восстанавливается центральная роль трансфера, равно как и представление об аналитике как о защитнике раскрытия, включающего интерпретацию сновидения в рамках психоаналитического процесса. Вдохновенное представление Левина об экране сновидения остается плодотворной концептуализацией, которую в этом сборнике развивают Кан, Понталис и Гемайл. Левин определил нить, связующую сновидение, психоаналитический процесс, регрессию на службе эго и творчество, уделив особое внимание границам, очерчивающим эти процессы. Он является ключевой фигурой в истории психоаналитического внимания к сновидению. В отличие от большинства других авторов, для Левина критерием служит сновидение. В этом он отличается от Кляйн, Винникотта, Биона, Лакана, оказавших большое влияние на развитие психоаналитического мышления, но сосредоточенных больше на развитии и характере символических процессов.
Хотя Винникотт сравнительно мало говорил непосредственно о сновидениях, он много и влиятельно писал об эволюции игры, и его соображения о развитии этой символической способности оказали влияние на подход многих психоаналитиков к сновидению. Тот факт, что игра детей богата эмоциональными и символическими значениями, явился важным вкладом в исследования Кляйн, дополнением, широко поддерживающим понимание коммуникативного потенциала сновидения, значения, содержащегося в образах. Последующие исследования Винникоттом развития и функции игры проясняют роль сновидения, его место в эмоциональной и психической жизни и в аналитическом процессе. Способность к игре развивается из отношения ребенка к матери, из первоначального «удерживания» эмоциональной напряженности младенца, из ее зеркального признания или отражения потребностей ребенка и его психической реальности. Это удерживание вместе с удовлетворением потребностей ребенка ведет, по мнению Винникотта, к временной иллюзии слияния, которая, как это ни парадоксально, поддерживает растущую способность переносить реальность отделения и потерю всемогущества. Решающий шаг, с точки зрения Винникотта, заключается в привязанности к конкретным объектам, особым звукам или образам, символизирующим обладание матерью и единение с ней. Эту иллюзию поддерживает «переходный» объект. Из этого восприятия развивается переходная деятельность или игра, переходное пространство (Winnicott, 1971), где развивающийся ребенок может играть. Винникотт, как и Марион Милнер (Milner, 1952), ставит ударение на творческой необходимости иллюзии, на обучении игре и на сновидении как форме переходного пространства, защищенного, пусть временно, от вторжения реальности. Все культурные явления происходят в переходном пространстве, все творчество также совершается в формально очерченном пространстве, в пределах страницы, полотна, сцены, а внутренне - посредством способности организовать игру. Способность временно отказаться от неверия, отдать свое «я» сну и сновидению или грезам и свободной ассоциации зависит от чувства безопасности, от границ, от того, что Дидье Анзье назвал «психической оболочкой» (Anzieu, 1989). Аналогично, способность иметь сновидение и размышлять о нем зависит от способности различать состояния сна и бодрствования, сон и реальность, символическое и конкретное. В центре внимания многих работ этого сборника становится обретение в аналитической ситуации возможности использовать сновидение.
Исследования Винникоттом развития способности играть дополняется гипотезой Биона касательно развития способности удерживать чувства и мысли (Bion, 1962a). Бион начинает с кляйнианской концепции проективной идентификации и привносит сюда идею матери, матери восприимчивой, могущей принимать на себя полную силу проекций ребенка, понимать и тем самым делать их терпимыми для ребенка, пригодными для вмещения. Ребенок интернализирует вмещающую функцию, а вместе с ней и психическое пространство для обдумывания, символической обработки или осуществления того, что Бион назвал альфа-функцией (Bion, 1962a). Если чистые, причиняющие боль ощущения остаются без ответа, не принимаются, не удерживаются и не трансформируются материнским вниманием, тогда ребенок не интернализирует способность переносить ощущение и остается во власти чистых необработанных психических событий, проявляющихся позднее как психотическое мышление. По мнению Биона, последователя Кляйн, все это намного больше связано с перенесением болезненного переживания, чем удовольствия, что, вероятно, согласуется с общим направлением мышления самого Фрейда относительно развития эго, значения агрессии и опасностей зависимости в эволюции психики.
С этой точки зрения на функцию сновидения, лучше всего изложенной в данном сборнике Ханной Сегал, отношение эго к своим объектам не отрицается, а зачастую оценивается в континууме, определяющем крайнюю границу проективных процессов, направленных на избавление от неприемлемых или невыносимых ощущений и, наконец, на их удаление. Уклонение от признания, конечно же, является, согласно Фрейду, мотивом значительной части работы сновидения. Однако маскировка представляет собой концепцию, качественно отличную от крайних проективных форм изгоняющих процессов, выделяемых многими кляйнианцами. В конечном итоге эти процессы нарушают различение сна и бодрствования, реальности и фантазии, первичного и вторичного процессов, а при психозах разрушают хрупкие границы, неспособные удержать пространство сновидения.
Таким образом, переключение психоаналитического внимания на ранние стадии развития эго, особенно на приобретение способности символического изображения, привело к сосредоточению усилий на достижении функции сновидения. В целом психоаналитики переносят процесс изложения сновидения в лучше понимаемый континуум развития эго, а в лечении - в контекст, созвучный прежде всего тем развитиям, которые проявляются в трансфере пациента и контр-трансфере аналитика. Этот трансфер понимается с точки зрения как ранних, так и более поздних объект-отношений, страхов и желаний, развивающих саму способность спать, видеть сновидение, а затем вспомнить его и рассказать в достаточно благоприятной психоаналитической ситуации. Быть свидетелем этого замечательного достижения, способствовать восстановлению способности, когда она нарушена, когда границы эго или «психической оболочки» (Anzieu, 1989), очерчивающие процесс сновидения, слишком жесткие, хрупкие или нарушены, - в этом состоит привилегия психоаналитика.
Предыдущая:Что такое сновидения по Фрейду? Перевод возможен, ибо Фрейд открыл, что работа сновидения осуществляется в соответствии с механизмами, которые конденсируют и смещают значения, представляют и маскируют многочисленные слои значимости, представляют в видимой форме наслаивающиеся мысли, воспоминания и желанияСледующая:
- Формулируя теорию сновидений, Фрейд настойчиво отмечал, что значение сновидения скрывается не в явном или поверхностном (манифестном) содержании, и не в эксцентричном или банальном его изложении...
Фрейд начинал свои психотерапевтические попытки избавить истерических пациентов от их симптомов, пытаясь ликвидировать амнезию в отношении первопричины этих симптомов с помощью гипнотического внушения
- В это время его особенно не интересовали сновидения пациента, и его первые статьи по истерии, в частности, «Этюды об истерии» написанные совместно с Й...
Ключевые слова этой страницы: самоанализ фрейда открытие психоаналитического метода
Транслитерация:
Samoanaliz Frejda i otkritie psihoanaliticheskogo metoda. Dzhons, avtor biografii Frejda (1953), soobshaet nam: «Dva vazhnih napravlenija issledovanij Frejda tesno svjazani s ego samoanalizom: tolkovanie snovidenij i ego pristalnoe vnimanie k detskoj seksualnosti» (s.320). To zhe samoe podcherkivaet Kris v predislovii k «Pismam k Flissu» (s.33). Odnako do sih por udeljalos nedostatochno vnimanija faktu, chto otkritie psihoanaliticheskogo metoda kak terapevticheskogo i issledovatelskogo instrumenta dlja ponimanija i razreshenija intrapsihicheskih bessoznatelnih konfliktov cheloveka, simvoliziruemih i virazhaemih ego boleznju i ee simptomami, javilos unikalnim vkladom v razvitie teorii psihoanaliza. Etim otkritiem mi objazani samoanalizu Frejda, k kotoromu on pristupil letom 1897 g. i kotorij prodolzhal v techenie vsej zhizni. Frejd provodil samoanaliz po dvum parallelnim napravlenijam: (a) tolkovanie sobstvennih snovidenij i (b) empatija i insajt v processe klinicheskoj raboti s pacientami. Empatija i insajt otvechajut horosho izvestnim chertam haraktera Frejda. Eshe 29 oktjabrja 1882 goda on pisal svoej neveste: «JA vsegda nahozhu neestestvennim, esli ne mogu ponjat kogo-libo, postaviv sebja na ego mesto» (Jones, 1953: 320).
Rezultatom samoanaliza Frejda javilis ne tolko ego monumentalnaja rabota po snovidenijam, ego teorija detskoj seksualnosti i gipoteza o tom, chto etiologija nevrozov lezhit v dushevnih perezhivanijah detskogo vozrasta, no i to, chto on sushestvenno i bespovorotno izmenil obshee napravlenie terapevticheskih usilij. Otkritie psihoanaliticheskogo metoda izmenilo celi psihoterapii. Kak udachno otmetil Sas (1957), «Zadacha pomoch pacientu stala vtorostepennoj po sravneniju s zadachami nauchnogo ponimanija». So vremenem imenno etot sdvig v napravlenii i celjah terapevticheskogo metoda, proizvedennij Frejdom, stal prichinoj nemaloj vrazhdebnosti k nemu i kritiki so storoni ego sobstvennih uchenikov, podobno tomu kak ranee ego teorii mehanizma snovidenij i detskoj seksualnosti postavili ego pod udar kritiki so storoni obshestva v celom. Bolshaja chast, esli ne vse vposledstvii otoshedshie ot nego ucheniki (JUng, Adler, Rank, Rajh, Rajk i dr.), tak ili inache koncentrirovali psihologicheskie usilija na zadache pomoch pacientu, dobivajas insajta i ponimanija. Sam Frejd prekrasno znal ob oppozicii svoih posledovatelej i v etoj svjazi, obrashajas k 5-mu Mezhdunarodnomu kongressu psihoanalitikov v 1919 g. v Budapeshte, jasno sformuliroval osnovnuju zadachu psihoanaliza:
«Oznakomit pacienta s sushestvujushimi v nem podavlennimi bessoznatelnimi impulsami i vijavit soprotivlenie, meshajushee rasshireniju ego znanij o samom sebe... mi nadeemsja dostich etogo, ispolzuja perenos pacienta na lichnost vracha i ubezhdaja ego v necelesoobraznosti sformirovavshihsja v detstve mehanizmov podavlenija i v nevozmozhnosti obraza zhizni, osnovannogo na principe udovolstvija... Psihoanaliticheskij process dolzhen prohodit, naskolko eto vozmozhno, v uslovijah lishenija - v sostojanii abstinencii... U pacienta pri ego vzaimodejstvii s vrachom, dolzhno ostavatsja mnozhestvo neudovletvorennih zhelanij. Neobhodimo otkazivat emu imenno v tom, chego on bolshe vsego zhelaet i nastojatelnee vsego prosit».
(Freud, 1919)
Dlja sravnenija terapevticheskih celej dostatochno beglo prosmotret zavershajushij abzac «Issledovanij isterii» (Freud, Brenner, 1893-5), gde Frejd obeshaet pacientu «pomosh ili uluchshenie» posredstvom katarsicheskogo lechenija, transformirujushego «tragediju isterika v obichnoe neschaste» (s.305).
Esli verno, chto imenno samoanaliz privel Frejda k otkritiju psihoanaliticheskogo metoda, to kljuch k bolee glubokomu ego ponimaniju mi dolzhni bolee vnimatelno iskat v nazvannom napravlenii. JA speshu dobavit, chto ne predlagaju povtorno proanalizirovat subektivnie dannie Frejda. Eto bilo bi ne tolko derzko, no i absoljutno bespolezno. Za nas eto sdelal Frejd i, kak udachno virazilsja Dzhons, «sdelal eto raz i navsegda».
To, kak naprjazhenno prihodilos Frejdu borotsja, chtobi ne otstupat ot svoego namerenija ponjat zagadochnuju rabotu svoej sobstvennoj psihiki, ochen jarko opisano Ejslerom (1951):
«Frejd mog snjat svoi podavlenija iskljuchitelno svoimi sobstvennimi usilijami.... Poetomu o samoanalize Frejda mozhno spravedlivo skazat, chto podobnogo roda psihologicheskoe i istoricheskoe sobitie nikogda ne smozhet povtoritsja; eto tip sobitija, predstavljaemij tolko odnim, unikalnim v svoem rode sluchaem, vosproizvesti kotorij ne v silah ni odin drugoj chelovek,... Process samoanaliza v tot moment chelovecheskoj istorii, kogda ego predprinjal Frejd, nahodilsja, tak skazat, v protivorechii s chelovecheskoj prirodoj».
CHto pozvolilo Frejdu transformirovat svoj geroicheskij subektivnij opit samoanaliza («etot analiz slozhnee ljubogo inogo» (Freud, 1954)) v terapevticheskuju proceduru, - tak eto ego genialnaja sposobnost k abstrakcii, blagodarja kotoroj on vossozdal vse sushestvennie elementi situacii snovidca v uslovijah psihoanaliza, tak chto vo vremja psihoanaliticheskogo seansa chelovek, nahodjas v bodrstvujushem soznatelnom sostojanii, mog fizicheski, cherez nevroticheskij perenos, «povtorno perezhit» neosoznavaemoe psihicheskoe neblagopoluchie i dejstvujushie zapreti, kakovie narushajut funkcionirovanie ego ego i ogranichivajut svobodu protekanija affektov.
Bolee togo, samim vazhnim otkritiem Frejda, vitekajushim iz ego sobstvennogo opita samoanaliza i iz ego glubokogo proniknovenija v smisl svoih vzaimootnoshenij s Fliessom v etot period, javilos to, chto podobnoe povtornoe perezhivanie cherez nevroticheskij perenos vozmozhno tolko pri nalichii drugogo cheloveka, kotorij, predostavljaja sebja v kachestve obekta i obespechivaja podderzhku silami svoego ego, mozhet pomoch pacientu virazit lichnie konflikti, razobratsja v nih i tem samim dostich samointegracii. Navernoe, mozhno dazhe skazat, chto samoanaliz Frejda ukazal emu na nevozmozhnost podobnogo samoanaliza dlja bolshinstva ljudej i zastavil ego zanjatsja razrabotkoj problemi uslovij i tipa vzaimootnoshenij, pri kotorih eto mozhet bit dostignuto.
Vidvigaemaja mnoju gipoteza ob istokah obstanovki psihoanaliticheskogo seansa (esli polzovatsja terminologiej frejdovskogo samoanaliza) zakljuchaetsja v tom, chto posredstvom analiza sobstvennih snovidenij i empaticheskogo ponimanija klinicheskih perezhivanij svoih pacientov v processe gipnoticheskogo i katarsicheskogo lechenija, Frejd v situacii psihoanaliza intuitivno vossozdal fizicheskuju i psihicheskuju atmosferu, v znachitelnoj mere sootvetstvujushuju emocionalnoj okraske intrapsihicheskogo sostojanija snovidca, sposobstvujushego «horoshemu snovideniju». Pozdnee ja podrobno ostanovljus na ego-aspektah etogo intrapsihicheskogo sostojanija.
To est, snovidenie Frejda - eto nechto menshee, chem integracija, sintez, tvorchestvo ili realistichnoe razreshenie problem. Tem ne menee, osnovanie interpretacii snovidenija izmenilos: snovidenie, vosproizvodjashee konflikt, v psihoanalize rassmatrivaetsja ne kak raskritie bessoznatelnogo zhelanija, a kak ukreplenie ego pered licom trebovanij kak id, tak i superego (sm. rabotu Brennera v etom sbonike).
CHto kasaetsja rekomendacij po ispolzovaniju interpretacii snovidenij v processe psihoanaliticheskogo lechenija, s nimi polezno poznakomitsja po nebolshoj, no blestjashej rabote Elli Frimen SHarp «Analiz snovidenij» (1930), napisannoj na osnovanii lekcij, prochitannih v Britanskom Obshestve v 1930-h godah. Avtor rassmatrivaet snovidenie v ramkah psihoanaliticheskoj zadachi, opredeljaemoj, v sootvetstvii s bolee pozdnimi rabotami Frejda, kak «rasshirenie granic ego v slozhnoj psihicheskoj perestrojke posredstvom dinamiki transfera». Rezultatom uspeshnogo analiza javljaetsja ego, sposobnoe «viderzhivat instinktivnie impulsi i racionalnim i effektivnim obrazom spravljatsja s nimi v obshestvennoj zhizni, chto sootvetstvuet modifikacii bessoznatelnogo superego» (Sharpe, 1937: 17). Analiz snovidenija imeet reshajushee znachenie dlja etogo processa, tak kak «assimiljacija bessoznatelnogo znanija posredstvom ego javljaetsja sushestvennoj chastju psihicheskogo processa». Bolee obrazno, s visokim hudozhestvennim masterstvom ona opisivaet lezhashij v osnove vsjakoj interpretacii princip kak «virazhenie neizvestnogo, skritogo v izvestnom, na jazike individuuma» (s. 18). To est, obraz snovidenija beret svoe nachalo ot perezhivanija, kotoroe ono takim obrazom raskrivaet.
No eto ne edinstvennoe svjazujushee zveno mezhdu snovideniem i poeziej. Ella Friman SHarp, pripisav obrazam snovizhenija i mehanizmam raboti snovidenija zakoni jazika poezii, pervoj sovershila prizhok, stavshij izvestnim blagodarja Lakanu. Priravnjav kondensaciju i smeshenie k metafore i metonimii, kak pozdnee eto sdelal Lakan*, ona upodobila snovidenie poezii i drame i tem samim priznala ego sohranjajushim i virazhajushim nekoe znachenie. Kondensacija, podobno metafore, podrazumevaet tozhdestvennost ili podobie, v to vremja kak smeshenie, podobno metonimii, podrazumevaet «perenos nazvanija» odnoj veshi na druguju, celogo na chast**. Nesmotrja na eto priznanie potencialnoj mnogoznachitelnosti obrazov snovidenija, ona tem ne menee skrupulezno nastaivaet na vnimanii k latentnomu soderzhaniju, k misljam, skritim za vidimimi obrazami manifestnogo soderzhanija (s. 75). Podobno Frejdu, ona otkrito virazhaet svoe podozrenie otnositelno ispolzovanija snovidenija v kachestve soprotivlenija psihoanaliticheskomu lecheniju. Hotja SHarp provodit sravnenie mezhdu snovideniem i iskusstvom, ona protiv ponimanija snovidenija kak celogo i, tem samim, podobno Frejdu, podtverzhdaet razlichie mezhdu snovideniem i proizvedeniem iskusstva. Narjadu s aktualnostju izlozhenija, dlja SHarp harakterno sosredotochenie vnimanija na funkcii snovidenija v ramkah transfera; takoj akcent prisush bolshinstvu predstavlennih v dannom sbornike statej.
Podgotavlivaja lekcii dlja Britanskogo Obshestva, uzhe horosho znakomogo s novatorskim ispolzovaniem Melani Kljajn igri v psihoanalize detej, SHarp sravnivaet snovidenie s detskoj igroj i dramoj. Razvivaja predstavlenija kak Frejda (1917: 223), tak i Kljajn, ona priravnivaet javlenie snovidenija k proekcijam «ja» (Sharpe, 1937: 59), svjazivaja eto s voplosheniem vnutrennej drami. Sjuzhet snovidenija i transfer pacienta na analitika, personazhi snovidenija i process, nazvannij Kljajn v konechnom itoge «proektivnoj identifikaciej» (Klein, 1946), javno svjazani. Prinimaja vo vnimanie funkciju snovidenija, SHarp postojanno napominaet chitatelju o dvulichnosti, prisushej ego cenzure, i o nejasnosti, obuslovlennoj neobhodimostju perevoda misli v zritelnie obrazi v processe snovidenija. Tolkovatel stoit pered viborom: chto v processe snovidenija i v ego izlozhenii vedet k emocionalnomu rostu i rasshireniju osoznanija, a chto sluzhit dlja zashiti sushestvujushego modus vivendi (obraza zhizni), kakim bi on ni bil? Eta dvojnaja zadacha harakterna dlja psihoanalitika: dostich trudno dajushegosja ravnovesija mezhdu «gotovnostju podozrevat i gotovnostju vislushat; obetom skrupuleznosti i obetom pokornosti» (Ricoeur, 1970). I, konechno zhe, poetomu associacii sluzhat vazhnimi kljuchami dlja ponimanija snovidenija.
Takoj posledovatelnij lejtmotiv raboti Frejda, kak nedoverie v otnoshenii manifestnogo soderzhanija snovidenija, stal ustanovivshejsja praktikoj v znachitelnoj chasti psihoanaliticheskogo mishlenija. V svoej znamenitoj state «Snovidenie v psihoanalize», 1954, Erik Erikson predosteregaet ot banalnogo nedoocenivanija adaptivnih funkcij ego, uspeshno raskrivaemih v snovidenii. Analiziruja snovidenie ob inekcii Irme, pervoe v «Tolkovanii snovidenij», snovidenie, ispolzovavsheesja dlja raskritija mnogoznachitelnosti, stojashej za fragmentami sna, Erikson rassmatrivaet manifestnoe soderzhanie, chtobi ponjat, chto ono raskrivaet. Nazivaja ego bolee chem prosto «sheluhoj, skrivajushej zerno istini», skoree «otrazheniem specificheskogo prostranstvenno-vremennogo izmerenija ego individuuma, sferoj dejatelnosti vseh ego zashit, kompromissov i dostizhenij» (Erikson 1954: 21), on privodit dovodi v polzu esteticheskoj vospriimchivosti fasada •snovidenija, produkta nabljudajushego son ego. Privnosja v izuchenie snovidenija akcent ego-psihologov na integrirujushuju i adaptivnuju funkciju soznanija, on pokazivaet, chto nabljudajushee son ego boretsja so stressom tvorcheskoj raboti, konfliktami lojalnosti, naprjazheniem silnih protivorechivih chuvstv. Posle Eriksona eto snovidenie vnov izuchali SHur (Shur, 1966), Grinberg (Greenberg, 1978), Mahoni (Mahoney, 1977), kazhdij iz nih v ego manifest-nom soderzhanii, a v sluchae Mahoni - v jazike izlozhenija snovidenija, nahodil glubokoe znachenie skoree v tom, chto ono soderzhit i virazhaet, chem v tom, chto skrito za obrazami snovidenija.
Bertram Levin, rabotaja v 1940-h i 1950-h godah v Amerike i razvivaja predstavlenie Frejda o podrazumevaemoj vo sne i v snovidenii vremennoj i topograficheskoj regressii (Frejd, 1917: 22), nachal izuchenie osobennostej snovidenija, svjazav ego s psihoemocionalnim razvitiem. Kak Frejd provel analogiju mezhdu snom i vozvrasheniem v lono, tak Levin svjazal snovidenie i «ekran», na kotorij ono proeciruetsja, s internalizirovannoj materinskoj grudju, pervim obektom individuuma (Lewin, 1946). Levin takzhe svjazal psihoanaliticheskuju situaciju s javleniem snovidenija (Lewin, 1955), chto vizvalo opredelennij rezonans. Krome togo, sleduja Frejdu, chja teorija poluchila podtverzhdenie issledovanijami BDG, on otmechaet visokij uroven vozbuzhdenija, svjazannij so snovideniem (Jones, 1970), i sravnivaet ritmi bodrstvovanija i sna, sna so snovidenijami i bez snovidenij s potencialno probuzhdajushim vlijaniem psihoanalitika. On pishet: «Analitik, tak zhe, kak i otpechatok dnja, neizbezhno sluzhit probuditelem... dejstvija analitika postojanno napravleni na to, chtobi otchasti probudit pacienta ili nemnogo usipit ego, uspokoit ili vozbudit» (Lewin, 1955). I dalee, «probudit - znachit otnjat ot grudi i, kak variant, - vernut obratno v etot mir». JAzik, upotrebljaemij zdes dlja opisanija analiticheskoj roli, vozmozhno, sporno zapechatlevaet istoriju analitika kak gipnotizera. Odnako eta formulirovka podrazumevaet stepen vnutrennej bezopasnosti, neobhodimuju dlja sna, snovidenija i dlja probuzhdenija, podobnuju stepeni bezopasnosti, neobhodimoj dlja pereskaza snovidenija analitiku, na kotorogo mozhno polozhitsja. Analogichnim obrazom pojasnjaetsja i istoricheski vosstanavlivaetsja centralnaja rol transfera, ravno kak i predstavlenie ob analitike kak o zashitnike raskritija, vkljuchajushego interpretaciju snovidenija v ramkah psihoanaliticheskogo processa. Vdohnovennoe predstavlenie Levina ob ekrane snovidenija ostaetsja plodotvornoj konceptualizaciej, kotoruju v etom sbornike razvivajut Kan, Pontalis i Gemajl. Levin opredelil nit, svjazujushuju snovidenie, psihoanaliticheskij process, regressiju na sluzhbe ego i tvorchestvo, udeliv osoboe vnimanie granicam, ocherchivajushim eti processi. On javljaetsja kljuchevoj figuroj v istorii psihoanaliticheskogo vnimanija k snovideniju. V otlichie ot bolshinstva drugih avtorov, dlja Levina kriteriem sluzhit snovidenie. V etom on otlichaetsja ot Kljajn, Vinnikotta, Biona, Lakana, okazavshih bolshoe vlijanie na razvitie psihoanaliticheskogo mishlenija, no sosredotochennih bolshe na razvitii i haraktere simvolicheskih processov.
Hotja Vinnikott sravnitelno malo govoril neposredstvenno o snovidenijah, on mnogo i vlijatelno pisal ob evoljucii igri, i ego soobrazhenija o razvitii etoj simvolicheskoj sposobnosti okazali vlijanie na podhod mnogih psihoanalitikov k snovideniju. Tot fakt, chto igra detej bogata emocionalnimi i simvolicheskimi znachenijami, javilsja vazhnim vkladom v issledovanija Kljajn, dopolneniem, shiroko podderzhivajushim ponimanie kommunikativnogo potenciala snovidenija, znachenija, soderzhashegosja v obrazah. Posledujushie issledovanija Vinnikottom razvitija i funkcii igri projasnjajut rol snovidenija, ego mesto v emocionalnoj i psihicheskoj zhizni i v analiticheskom processe. Sposobnost k igre razvivaetsja iz otnoshenija rebenka k materi, iz pervonachalnogo «uderzhivanija» emocionalnoj naprjazhennosti mladenca, iz ee zerkalnogo priznanija ili otrazhenija potrebnostej rebenka i ego psihicheskoj realnosti. Eto uderzhivanie vmeste s udovletvoreniem potrebnostej rebenka vedet, po mneniju Vinnikotta, k vremennoj illjuzii slijanija, kotoraja, kak eto ni paradoksalno, podderzhivaet rastushuju sposobnost perenosit realnost otdelenija i poterju vsemogushestva. Reshajushij shag, s tochki zrenija Vinnikotta, zakljuchaetsja v privjazannosti k konkretnim obektam, osobim zvukam ili obrazam, simvolizirujushim obladanie materju i edinenie s nej. Etu illjuziju podderzhivaet «perehodnij» obekt. Iz etogo vosprijatija razvivaetsja perehodnaja dejatelnost ili igra, perehodnoe prostranstvo (Winnicott, 1971), gde razvivajushijsja rebenok mozhet igrat. Vinnikott, kak i Marion Milner (Milner, 1952), stavit udarenie na tvorcheskoj neobhodimosti illjuzii, na obuchenii igre i na snovidenii kak forme perehodnogo prostranstva, zashishennogo, pust vremenno, ot vtorzhenija realnosti. Vse kulturnie javlenija proishodjat v perehodnom prostranstve, vse tvorchestvo takzhe sovershaetsja v formalno ocherchennom prostranstve, v predelah stranici, polotna, sceni, a vnutrenne - posredstvom sposobnosti organizovat igru. Sposobnost vremenno otkazatsja ot neverija, otdat svoe «ja» snu i snovideniju ili grezam i svobodnoj associacii zavisit ot chuvstva bezopasnosti, ot granic, ot togo, chto Dide Anze nazval «psihicheskoj obolochkoj» (Anzieu, 1989). Analogichno, sposobnost imet snovidenie i razmishljat o nem zavisit ot sposobnosti razlichat sostojanija sna i bodrstvovanija, son i realnost, simvolicheskoe i konkretnoe. V centre vnimanija mnogih rabot etogo sbornika stanovitsja obretenie v analiticheskoj situacii vozmozhnosti ispolzovat snovidenie.
Issledovanija Vinnikottom razvitija sposobnosti igrat dopolnjaetsja gipotezoj Biona kasatelno razvitija sposobnosti uderzhivat chuvstva i misli (Bion, 1962a). Bion nachinaet s kljajnianskoj koncepcii proektivnoj identifikacii i privnosit sjuda ideju materi, materi vospriimchivoj, mogushej prinimat na sebja polnuju silu proekcij rebenka, ponimat i tem samim delat ih terpimimi dlja rebenka, prigodnimi dlja vmeshenija. Rebenok internaliziruet vmeshajushuju funkciju, a vmeste s nej i psihicheskoe prostranstvo dlja obdumivanija, simvolicheskoj obrabotki ili osushestvlenija togo, chto Bion nazval alfa-funkciej (Bion, 1962a). Esli chistie, prichinjajushie bol oshushenija ostajutsja bez otveta, ne prinimajutsja, ne uderzhivajutsja i ne transformirujutsja materinskim vnimaniem, togda rebenok ne internaliziruet sposobnost perenosit oshushenie i ostaetsja vo vlasti chistih neobrabotannih psihicheskih sobitij, projavljajushihsja pozdnee kak psihoticheskoe mishlenie. Po mneniju Biona, posledovatelja Kljajn, vse eto namnogo bolshe svjazano s pereneseniem boleznennogo perezhivanija, chem udovolstvija, chto, verojatno, soglasuetsja s obshim napravleniem mishlenija samogo Frejda otnositelno razvitija ego, znachenija agressii i opasnostej zavisimosti v evoljucii psihiki.
S etoj tochki zrenija na funkciju snovidenija, luchshe vsego izlozhennoj v dannom sbornike Hannoj Segal, otnoshenie ego k svoim obektam ne otricaetsja, a zachastuju ocenivaetsja v kontinuume, opredeljajushem krajnjuju granicu proektivnih processov, napravlennih na izbavlenie ot nepriemlemih ili nevinosimih oshushenij i, nakonec, na ih udalenie. Uklonenie ot priznanija, konechno zhe, javljaetsja, soglasno Frejdu, motivom znachitelnoj chasti raboti snovidenija. Odnako maskirovka predstavljaet soboj koncepciju, kachestvenno otlichnuju ot krajnih proektivnih form izgonjajushih processov, videljaemih mnogimi kljajniancami. V konechnom itoge eti processi narushajut razlichenie sna i bodrstvovanija, realnosti i fantazii, pervichnogo i vtorichnogo processov, a pri psihozah razrushajut hrupkie granici, nesposobnie uderzhat prostranstvo snovidenija.
Takim obrazom, perekljuchenie psihoanaliticheskogo vnimanija na rannie stadii razvitija ego, osobenno na priobretenie sposobnosti simvolicheskogo izobrazhenija, privelo k sosredotocheniju usilij na dostizhenii funkcii snovidenija. V celom psihoanalitiki perenosjat process izlozhenija snovidenija v luchshe ponimaemij kontinuum razvitija ego, a v lechenii - v kontekst, sozvuchnij prezhde vsego tem razvitijam, kotorie projavljajutsja v transfere pacienta i kontr-transfere analitika. Etot transfer ponimaetsja s tochki zrenija kak rannih, tak i bolee pozdnih obekt-otnoshenij, strahov i zhelanij, razvivajushih samu sposobnost spat, videt snovidenie, a zatem vspomnit ego i rasskazat v dostatochno blagoprijatnoj psihoanaliticheskoj situacii. Bit svidetelem etogo zamechatelnogo dostizhenija, sposobstvovat vosstanovleniju sposobnosti, kogda ona narushena, kogda granici ego ili «psihicheskoj obolochki» (Anzieu, 1989), ocherchivajushie process snovidenija, slishkom zhestkie, hrupkie ili narusheni, - v etom sostoit privilegija psihoanalitika.
§§ САМОАНАЛИЗ ФРЕЙДА И ОТКРЫТИЕ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОГО МЕТОДА
Скачать: самоанализ, фрейда, открытие, психоаналитического, метода.doc || Скачать: самоанализ, фрейда, открытие, психоаналитического, метода.mp3