Эзотерика. ПО НЕКОТОРЫМ СООБРАЖЕНИЯМ, РАССУЖДАТЬ О КОТОРЫХ ТЕПЕРЬ НЕТ НИ ВРЕМЕНИ, НИ ЖЕЛАНИЯ, Я БЫЛ ВЫНУЖДЕН ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ЧТЕНИЯ ПУБЛИЧНОГО КУРСА В УНИВЕРСИТЕТЕ

По некоторым соображениям, рассуждать о которых теперь нет ни времени, ни желания, я был вынужден отказаться от чтения публичного курса в университете. Так как я взялся за это дело не из прихоти или каприза, а движимый серьезным намерением неотложной потребностью поделиться новыми размышлениями, которые, на мой взгляд, не лишены интереса, я подумал, что не могу позволить удушить этот курс при рождении, поставив его в зависимость от смехотворных и малосущественных обстоятельств. Поэтому сегодня я здесь перед вами.

Так как многие из присутствующих слушали мою первую. лекцию, я не стану повторяться. Я лишь хотел бы остановиться на двух основных положениях.

Во-первых, название этих лекций – "Что такое философия?" – не предполагает введения в основы философии, совсем напротив. Мы обратимся к философии в целом, к самому философствованию и подвергнем его решительному анализу. Почему в мире людей существует эта странная порода – философы? Почему среди человеческих мыслей есть такие, которые называют "философиями"? Как видите, это отнюдь не популярная, а узкоспециальная тема. К тому же не забывайте, что речь идет об академическом, университетском курсе. Честно объявив маршрут предстоящего плавания, я оставляю за собой полное право на все концептуальные шероховатости, неизбежные при достижении подобной цели. Конечно, я обязав заботиться о том, чтобы быть понятным для всех, ибо, как я уже говорил, считаю, что ясность – вежливость философов. Кроме того, сама специфика решения этой специальной в даже сверхспециальной проблемы ставит перед нами самую неспециальную проблему: определить в проанализировать, что же такое "наша жизнь" в самом непосредственном и прямом смысле этих слов, включая сюда и вашу повседневную жизнь. Более того, с наибольшей точностью мы должны определить именно то, что носит туманное название повседневной обыденной жизни.

Второе положение моей первой лекции, на котором мне хотелось бы остановиться, состоит в том, что в философии прямой путь, как правило, не бывает самым коротким. Покорить большие философские темы можно только применяя тот же подход, что иудеи при осаде Иерихона: приближаясь окольными путями, смыкая круги все теснее и ближе к желанному центру. Поэтому все вопросы, которых мы коснемся, даже те, которые, на первый взгляд, носят скорее литературный характер, снова и снова будут возникать в последующих кругах, становящихся все уже и требовательней. Вы часто будете замечать, как то, что сначала казалось пустой фразой и замысловатой метафорой, приобретает вид серьезной и строгой проблемы.

В конце моей первой лекции я говорил, что последние шестьдесят лет XIX в. были одним из самых неблагоприятных этапов в развитии философии. Это было аптифилософское время. Если без философии можно было бы обойтись, не сомневаюсь, что в те годы она совершенно исчезла бы. Но так как из человеческого разума, разбуженного культурой, не вырвать философского измерения, оно было сведено к минимуму. Поэтому сегодня настроение, или расположение духа, с которым философ приступает к работе, состоит в отчетливом желании вновь выйти в открытое море полной и совершенной философии, короче, философии во всем ее объеме.

За последние тридцать лет отношение философа к собственной работе изменилось. Сейчас я говорю не о том, что содержание философских учений теперь иное, чем четверть века назад, а о том, что в самом начале своей работы, прежде чем продумать и усвоить это содержание, сегодняшний философ пребывает в совершенно ином настроении, или расположении духа, чем мыслители предшествующих поколений.

Естественно, перед лицом подобных перемен возникает вопрос: как произошло такое угнетение и смущение философского духа и что дало ему возможность вновь обрести силу и веру в себя и даже перейти в наступление? Удовлетворительно объяснить первое и второе событие можно лишь определив умонастроение европейца того и другого периода. Любое объяснение зримых изменений, появляющихся на поверхности истории, которое не проникает в недра человеческой души, чтобы найти там скрытые таинственные изменения, – само остается поверхностным. Им можно довольствоваться только при ограниченных целях исследования. Таково, например, предстоящее нам сегодня объяснение изменений, о которых я упомянул; однако не следует забывать, что оно неудовлетворительно, ибо лишает историческое событие его глубинного измерения и переводит исторический процесс в простую двумерную плоскость.

Итак, серьезно исследовать, почему происходят эти изменения в философском, политическом или художественном образе мыслей, значит поставить грандиозный вопрос – вопрос о том, почему меняются времена, почему сегодня мы не думаем и не чувствуем так, как сто лет назад, почему человечество не остановилось на одном и том же репертуаре, а, напротив, постоянно пребывает в беспокойстве, движении; сегодня убегает от своего вчера, ежечасно меняя не только фасон своей шляпы, но и душевный настрой. Короче, почему существует история? Нет нужды заявлять, что при рассмотрении такого возвышенного предмета вам следует благоговейно свернуть в сторону, подступая к нему издалека. Но мне важно отметить, что до сегодняшнего дня историки не затрагивали главную причину исторических иеремеев. Лицо истории, звучание времен не изменится из-за того, что кто-то изобрел новую идею или новое чувство, – как не изменится цвет Атлантического океана из-за того, что художник-маринист омыл в нем свою кисть, вымазанную киноварью. Но если вдруг огромная людская масса усвоит эту идею и загорится этим чувством, арена истории, лик времен окрасятся в новый цвет. Так вот, огромные людские массы не принимают новой идеи, не загораются особым чувством не потому, что им их не проповедуют. Нужно, чтобы идеи и чувства были у них уже сформированы, созрели, были им свойственны. Без этого глубокого, Спонтанного предрасположения массы любой пророк останется пророком в пустыне.

Потому исторические перемены требуют появления таких людей, которые так или иначе отличались бы от тех, что были, – т. е. требуют смены поколений. Уже давно я твержу историкам, что понятие поколения – самое важное в истории. И должно быть, да свете появилось новое поколение историков, так как я замечаю, что эта идея привилась, особенно в Германии.

Чтобы в мире произошли серьезные изменения, нужно, чтобы изменился тип мужчины и, разумеется, женщины; чтобы появилось множество похожих друг на друга созданий с новым жизненным восприятием. Это и есть поколение: разновидность человека в том строгом смысле слова "разновидность", которое ему придают естествоиспытатели. Его представители входят в мир, Наделенные особыми, характерными склонностями, предпочтениями, сообщающими их облику нечто общее, отличающее их от предшествующего поколения.

Но в этой идее таятся неожиданная энергия и драматизм, поскольку в любом настоящим живут три поколения: молодежь, зрелые люди и старики. Это означает, что любая историческая действительность, любое "теперь" охватывает, строго говоря, три разны" времени, три разных "теперь" или, иными словами, это настоящее заключает в себе три основные жизненные величины, сосуществующие в нем, хотят они этого или нет связанные друг с другом, и поневоле – ведь они разные – в неизбежной вражде. "Теперь" – это для одних двадцать, для других – сорок, а для третьих – шестью десять лет; в этом вынужденном пребывании трех различных образов жизни в одном и том же "теперь" обнаруживаются динамичный драматизм, конфликт и коллизия, составляющие основу, исторической материи всякого действительного сосуществования. И в свете этого замечания в кажущейся ясности даты проглядывает скрытая двусмысленность: 1929 г. видится единым временем, но в 1929 г. живут юноша, мужчина и старик, и эта цифра троится в трех различных значениях и одновременно все их объемлет. Это единство исторического времени трех разных поколений. Мы все современники, мы живем в одном и том же времени и Остановке, по мы в разное время способствовали их формированию. Одинаковы лишь ровесники. А современники не ровесники. В истории обязательно нужно проводить различие между ровесниками и современниками. Три разных жизненных времени живут, разместившись в одном и том же внешнем хронологическом времени. Это то, что я обычно называю главным анахронизмом истории. Благодаря этой внутренней неустойчивости она движется, меняется, поворачивается, течет. Если бы все современники стали ровесниками, то история, лишившись всякой способности к коренным изменениям, застыла бы, разбитая параличом. Однажды я представил поколение в виде "каравана, в котором шагает узник, непонятно почему считающий себя свободным и счастливым. Он шагает, храня верность поэтам своей эпохи, политическим идеям своего времени, юношескому идеалу женской красоты и даже походке, приобретенной к 25 годам. Время от времени он видит, как проходит другой караван, вид. которого странен и чужд: это другое поколение. Быть может, однажды, в день праздника, их перетасует оргия, по в обычной жизни хаотическое объединение распадается на две действительно органичные группы. Каждый индивид таинственным образом узнает других членов своей группы: так муравьи из одного муравейника отличают друг друга по особому запаху. То, что мы навечно прикованы судьбой к одной и той же возрастной группе и образу жизни – довольно невеселое открытие, к которому рано или поздно приходит всякий чувствительный человек. Поколение – это мода на существование в целом, оставляющая на человеке неизгладимую печать. У некоторых первобытных народов каждую группу ровесников можно узнать по татуировке. Узор на коже, который был в ходу во времена их отрочества, отпечатался на их бытии. "В этой фатальности, как и во всех фатальностях, есть мельчайшие отверстия, сквозь которые умеют ускользать некоторые гении. Есть люди, до старости сохраняющие неистощимую пластичность, неиссякаемую юность, благодаря чему они способны обновляться дважды и даже трижды и жизни. Обычно такие люди играют роль предвестников, и новое поколение угадывает в них старших братьев, пришедших слишком рано. Но эти случаи относятся к разряду исключений, которые в биологии, как в никакой другой области, подтверждают.

{ По некоторым соображениям, рассуждать о которых теперь нет ни времени, ни желания, я был вынужден отказаться от чтения публичного курса в университете }

Po nekotorim soobrazhenijam, rassuzhdat o kotorih teper net ni vremeni, ni zhelanija, ja bil vinuzhden otkazatsja ot chtenija publichnogo kursa v universitete. Tak kak ja vzjalsja za eto delo ne iz prihoti ili kapriza, a dvizhimij sereznim namereniem neotlozhnoj potrebnostju podelitsja novimi razmishlenijami, kotorie, na moj vzgljad, ne lisheni interesa, ja podumal, chto ne mogu pozvolit udushit etot kurs pri rozhdenii, postaviv ego v zavisimost ot smehotvornih i malosushestvennih obstojatelstv. Poetomu segodnja ja zdes pered vami.

Tak kak mnogie iz prisutstvujushih slushali moju pervuju. lekciju, ja ne stanu povtorjatsja. JA lish hotel bi ostanovitsja na dvuh osnovnih polozhenijah.

Vo-pervih, nazvanie etih lekcij – "CHto takoe filosofija?" – ne predpolagaet vvedenija v osnovi filosofii, sovsem naprotiv. Mi obratimsja k filosofii v celom, k samomu filosofstvovaniju i podvergnem ego reshitelnomu analizu. Pochemu v mire ljudej sushestvuet eta strannaja poroda – filosofi? Pochemu sredi chelovecheskih mislej est takie, kotorie nazivajut "filosofijami"? Kak vidite, eto otnjud ne populjarnaja, a uzkospecialnaja tema. K tomu zhe ne zabivajte, chto rech idet ob akademicheskom, universitetskom kurse. CHestno objaviv marshrut predstojashego plavanija, ja ostavljaju za soboj polnoe pravo na vse konceptualnie sherohovatosti, neizbezhnie pri dostizhenii podobnoj celi. Konechno, ja objazav zabotitsja o tom, chtobi bit ponjatnim dlja vseh, ibo, kak ja uzhe govoril, schitaju, chto jasnost – vezhlivost filosofov. Krome togo, sama specifika reshenija etoj specialnoj v dazhe sverhspecialnoj problemi stavit pered nami samuju nespecialnuju problemu: opredelit v proanalizirovat, chto zhe takoe "nasha zhizn" v samom neposredstvennom i prjamom smisle etih slov, vkljuchaja sjuda i vashu povsednevnuju zhizn. Bolee togo, s naibolshej tochnostju mi dolzhni opredelit imenno to, chto nosit tumannoe nazvanie povsednevnoj obidennoj zhizni.

Vtoroe polozhenie moej pervoj lekcii, na kotorom mne hotelos bi ostanovitsja, sostoit v tom, chto v filosofii prjamoj put, kak pravilo, ne bivaet samim korotkim. Pokorit bolshie filosofskie temi mozhno tolko primenjaja tot zhe podhod, chto iudei pri osade Ierihona: priblizhajas okolnimi putjami, smikaja krugi vse tesnee i blizhe k zhelannomu centru. Poetomu vse voprosi, kotorih mi kosnemsja, dazhe te, kotorie, na pervij vzgljad, nosjat skoree literaturnij harakter, snova i snova budut voznikat v posledujushih krugah, stanovjashihsja vse uzhe i trebovatelnej. Vi chasto budete zamechat, kak to, chto snachala kazalos pustoj frazoj i zamislovatoj metaforoj, priobretaet vid sereznoj i strogoj problemi.

V konce moej pervoj lekcii ja govoril, chto poslednie shestdesjat let XIX v. bili odnim iz samih neblagoprijatnih etapov v razvitii filosofii. Eto bilo aptifilosofskoe vremja. Esli bez filosofii mozhno bilo bi obojtis, ne somnevajus, chto v te godi ona sovershenno ischezla bi. No tak kak iz chelovecheskogo razuma, razbuzhennogo kulturoj, ne virvat filosofskogo izmerenija, ono bilo svedeno k minimumu. Poetomu segodnja nastroenie, ili raspolozhenie duha, s kotorim filosof pristupaet k rabote, sostoit v otchetlivom zhelanii vnov vijti v otkritoe more polnoj i sovershennoj filosofii, koroche, filosofii vo vsem ee obeme.

Za poslednie tridcat let otnoshenie filosofa k sobstvennoj rabote izmenilos. Sejchas ja govorju ne o tom, chto soderzhanie filosofskih uchenij teper inoe, chem chetvert veka nazad, a o tom, chto v samom nachale svoej raboti, prezhde chem produmat i usvoit eto soderzhanie, segodnjashnij filosof prebivaet v sovershenno inom nastroenii, ili raspolozhenii duha, chem misliteli predshestvujushih pokolenij.

Estestvenno, pered licom podobnih peremen voznikaet vopros: kak proizoshlo takoe ugnetenie i smushenie filosofskogo duha i chto dalo emu vozmozhnost vnov obresti silu i veru v sebja i dazhe perejti v nastuplenie? Udovletvoritelno objasnit pervoe i vtoroe sobitie mozhno lish opredeliv umonastroenie evropejca togo i drugogo perioda. Ljuboe objasnenie zrimih izmenenij, pojavljajushihsja na poverhnosti istorii, kotoroe ne pronikaet v nedra chelovecheskoj dushi, chtobi najti tam skritie tainstvennie izmenenija, – samo ostaetsja poverhnostnim. Im mozhno dovolstvovatsja tolko pri ogranichennih celjah issledovanija. Takovo, naprimer, predstojashee nam segodnja objasnenie izmenenij, o kotorih ja upomjanul; odnako ne sleduet zabivat, chto ono neudovletvoritelno, ibo lishaet istoricheskoe sobitie ego glubinnogo izmerenija i perevodit istoricheskij process v prostuju dvumernuju ploskost.

Itak, serezno issledovat, pochemu proishodjat eti izmenenija v filosofskom, politicheskom ili hudozhestvennom obraze mislej, znachit postavit grandioznij vopros – vopros o tom, pochemu menjajutsja vremena, pochemu segodnja mi ne dumaem i ne chuvstvuem tak, kak sto let nazad, pochemu chelovechestvo ne ostanovilos na odnom i tom zhe repertuare, a, naprotiv, postojanno prebivaet v bespokojstve, dvizhenii; segodnja ubegaet ot svoego vchera, ezhechasno menjaja ne tolko fason svoej shljapi, no i dushevnij nastroj. Koroche, pochemu sushestvuet istorija? Net nuzhdi zajavljat, chto pri rassmotrenii takogo vozvishennogo predmeta vam sleduet blagogovejno svernut v storonu, podstupaja k nemu izdaleka. No mne vazhno otmetit, chto do segodnjashnego dnja istoriki ne zatragivali glavnuju prichinu istoricheskih ieremeev. Lico istorii, zvuchanie vremen ne izmenitsja iz-za togo, chto kto-to izobrel novuju ideju ili novoe chuvstvo, – kak ne izmenitsja cvet Atlanticheskogo okeana iz-za togo, chto hudozhnik-marinist omil v nem svoju kist, vimazannuju kinovarju. No esli vdrug ogromnaja ljudskaja massa usvoit etu ideju i zagoritsja etim chuvstvom, arena istorii, lik vremen okrasjatsja v novij cvet. Tak vot, ogromnie ljudskie massi ne prinimajut novoj idei, ne zagorajutsja osobim chuvstvom ne potomu, chto im ih ne propovedujut. Nuzhno, chtobi idei i chuvstva bili u nih uzhe sformirovani, sozreli, bili im svojstvenni. Bez etogo glubokogo, Spontannogo predraspolozhenija massi ljuboj prorok ostanetsja prorokom v pustine.

Potomu istoricheskie peremeni trebujut pojavlenija takih ljudej, kotorie tak ili inache otlichalis bi ot teh, chto bili, – t. e. trebujut smeni pokolenij. Uzhe davno ja tverzhu istorikam, chto ponjatie pokolenija – samoe vazhnoe v istorii. I dolzhno bit, da svete pojavilos novoe pokolenie istorikov, tak kak ja zamechaju, chto eta ideja privilas, osobenno v Germanii.

CHtobi v mire proizoshli sereznie izmenenija, nuzhno, chtobi izmenilsja tip muzhchini i, razumeetsja, zhenshini; chtobi pojavilos mnozhestvo pohozhih drug na druga sozdanij s novim zhiznennim vosprijatiem. Eto i est pokolenie: raznovidnost cheloveka v tom strogom smisle slova "raznovidnost", kotoroe emu pridajut estestvoispitateli. Ego predstaviteli vhodjat v mir, Nadelennie osobimi, harakternimi sklonnostjami, predpochtenijami, soobshajushimi ih obliku nechto obshee, otlichajushee ih ot predshestvujushego pokolenija.

No v etoj idee tajatsja neozhidannaja energija i dramatizm, poskolku v ljubom nastojashim zhivut tri pokolenija: molodezh, zrelie ljudi i stariki. Eto oznachaet, chto ljubaja istoricheskaja dejstvitelnost, ljuboe "teper" ohvativaet, strogo govorja, tri razni" vremeni, tri raznih "teper" ili, inimi slovami, eto nastojashee zakljuchaet v sebe tri osnovnie zhiznennie velichini, sosushestvujushie v nem, hotjat oni etogo ili net svjazannie drug s drugom, i ponevole – ved oni raznie – v neizbezhnoj vrazhde. "Teper" – eto dlja odnih dvadcat, dlja drugih – sorok, a dlja tretih – shestju desjat let; v etom vinuzhdennom prebivanii treh razlichnih obrazov zhizni v odnom i tom zhe "teper" obnaruzhivajutsja dinamichnij dramatizm, konflikt i kollizija, sostavljajushie osnovu, istoricheskoj materii vsjakogo dejstvitelnogo sosushestvovanija. I v svete etogo zamechanija v kazhushejsja jasnosti dati progljadivaet skritaja dvusmislennost: 1929 g. viditsja edinim vremenem, no v 1929 g. zhivut junosha, muzhchina i starik, i eta cifra troitsja v treh razlichnih znachenijah i odnovremenno vse ih obemlet. Eto edinstvo istoricheskogo vremeni treh raznih pokolenij. Mi vse sovremenniki, mi zhivem v odnom i tom zhe vremeni i Ostanovke, po mi v raznoe vremja sposobstvovali ih formirovaniju. Odinakovi lish rovesniki. A sovremenniki ne rovesniki. V istorii objazatelno nuzhno provodit razlichie mezhdu rovesnikami i sovremennikami. Tri raznih zhiznennih vremeni zhivut, razmestivshis v odnom i tom zhe vneshnem hronologicheskom vremeni. Eto to, chto ja obichno nazivaju glavnim anahronizmom istorii. Blagodarja etoj vnutrennej neustojchivosti ona dvizhetsja, menjaetsja, povorachivaetsja, techet. Esli bi vse sovremenniki stali rovesnikami, to istorija, lishivshis vsjakoj sposobnosti k korennim izmenenijam, zastila bi, razbitaja paralichom. Odnazhdi ja predstavil pokolenie v vide "karavana, v kotorom shagaet uznik, neponjatno pochemu schitajushij sebja svobodnim i schastlivim. On shagaet, hranja vernost poetam svoej epohi, politicheskim idejam svoego vremeni, junosheskomu idealu zhenskoj krasoti i dazhe pohodke, priobretennoj k 25 godam. Vremja ot vremeni on vidit, kak prohodit drugoj karavan, vid. kotorogo stranen i chuzhd: eto drugoe pokolenie. Bit mozhet, odnazhdi, v den prazdnika, ih peretasuet orgija, po v obichnoj zhizni haoticheskoe obedinenie raspadaetsja na dve dejstvitelno organichnie gruppi. Kazhdij individ tainstvennim obrazom uznaet drugih chlenov svoej gruppi: tak muravi iz odnogo muravejnika otlichajut drug druga po osobomu zapahu. To, chto mi navechno prikovani sudboj k odnoj i toj zhe vozrastnoj gruppe i obrazu zhizni – dovolno neveseloe otkritie, k kotoromu rano ili pozdno prihodit vsjakij chuvstvitelnij chelovek. Pokolenie – eto moda na sushestvovanie v celom, ostavljajushaja na cheloveke neizgladimuju pechat. U nekotorih pervobitnih narodov kazhduju gruppu rovesnikov mozhno uznat po tatuirovke. Uzor na kozhe, kotorij bil v hodu vo vremena ih otrochestva, otpechatalsja na ih bitii. "V etoj fatalnosti, kak i vo vseh fatalnostjah, est melchajshie otverstija, skvoz kotorie umejut uskolzat nekotorie genii. Est ljudi, do starosti sohranjajushie neistoshimuju plastichnost, neissjakaemuju junost, blagodarja chemu oni sposobni obnovljatsja dvazhdi i dazhe trizhdi i zhizni. Obichno takie ljudi igrajut rol predvestnikov, i novoe pokolenie ugadivaet v nih starshih bratev, prishedshih slishkom rano. No eti sluchai otnosjatsja k razrjadu iskljuchenij, kotorie v biologii, kak v nikakoj drugoj oblasti, podtverzhdajut.

ПО НЕКОТОРЫМ СООБРАЖЕНИЯМ, РАССУЖДАТЬ О КОТОРЫХ ТЕПЕРЬ НЕТ НИ ВРЕМЕНИ, НИ ЖЕЛАНИЯ, Я БЫЛ ВЫНУЖДЕН ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ЧТЕНИЯ ПУБЛИЧНОГО КУРСА В УНИВЕРСИТЕТЕ

«По некоторым соображениям, рассуждать о которых теперь нет ни времени, ни желания, я был вынужден отказаться от чтения публичного курса в университете»

{ По некоторым соображениям, рассуждать о которых теперь нет ни времени, ни желания, я был вынужден отказаться от чтения публичного курса в университете }