Эзотерика. ДЛЯ ПРАГМАТИЗМА И ВСЕХ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ "ЕСТЕСТВЕННЫХ" НАУК, НЕРАЗРЕШИМАЯ ПРОБЛЕМА – НЕ ПРОБЛЕМА, ПРИ ЭТОМ НЕРАЗРЕШИМОСТЬ ПОНИМАЕТСЯ КАК НЕРАЗРЕШИМОСТЬ С ПОМОЩЬЮ ЗАРАНЕЕ УСТАНОВЛЕННЫХ МЕТОДОВ

«Для прагматизма и всех так называемых "естественных" наук, неразрешимая проблема – не проблема, при этом неразрешимость понимается как неразрешимость с помощью заранее установленных методов»

Для прагматизма и всех так называемых "естественных" наук, неразрешимая проблема – не проблема, при этом неразрешимость понимается как неразрешимость с помощью заранее установленных методов. Следовательно, проблемой в них называется "то, что можно решить", а поскольку решение состоит из определенных манипуляций, – "то, что можно сделать". На деле прагматизм – это практицизм, подменивший собой любую теорию. Вспомните сформулированное Пирсом определение прагматизма) Но в то же время – это честная теория, в которой выражен познавательный метод частных наук, хранящий следы практической деятельности, не стремящийся к чистому знанию и, следовательно,. н.е, признающий неограниченных проблем.

Спрашивается, откуда берется это влечение к Универсуму, к целостности мира, лежащее в основе философии? Это влечение, которое якобы отличает философию, есть просто-напросто врожденная и спонтанная жизнедеятельность нашего разума. Понимаем мы это или нет, когда мы живем, мы живем, стремясь к окружающему миру, полноту которого чувствуем или предчувствуем. Человек науки – математик, физик – расчленяет эту целостность нашего жизненного мира и, отделяя от нее кусок, делает из него проблему. Если познание Универсума, или философия, не поставляет истин по образцу "научной истины", тем хуже для последней.

"Научную истину" отличают точность и строгость ее предсказаний. Однако эти прекрасные качества получены экспериментальной наукой в обмен на согласие не покидать плоскость вторичных проблем, не затрагивать конечные, решающие вопросы. Это отречение возводится ею в главную добродетель, и нет нужды повторять, что только за это она заслуживает аплодисментов. Но экспериментальная наука – только ничтожная часть человеческой жизнедеятельности. Там, где она кончается, не кончается человек. Если физик, описывая факты, задержит руку там, где кончается его метод, то человек, живущий в каждом физике, волей-неволей продолжит начатую линию до конца, подобно тому как при виде разрушенной арки наш взгляд восстанавливает в пустоте недостающий изгиб.

Задача физики – отыскать начало каждого происходящего в данный момент события, то есть предшествующее событие, его вызывающее. Но этому началу, в свою очередь, предшествует другое начало вплоть до первоначала. Физик отказывается искать это первоначало Универсума, и правильно делает. Но, повторяю, человек, живущий в каждом физике, не отказывается и волей-неволей устремляется душой к этой первой загадочной причине. Это естественно. Ведь жить – значит общаться с миром, обращаться к нему, действовать в нем, задумываться о нем. Поэтому человек в силу психологической необходимости практически не может не стремиться обладать полным представлением о мире, целостной идеей Универсума. Этот выходящий за пределы науки облик мира – груб он или утончен, осознан или нет – проникает в душу каждого человека и начинает управлять нашим существованием гораздо успешнее научных истин. В прошлом веке хотели остановить человеческий разум там, где кончается точность. Это насилие, это игнорирование конечных проблем получило название агностицизма.

Подобное нельзя ни оправдать, ни извинить. Ибо неспособность экспериментальной науки своими силами решить главные вопросы еще не повод для того, чтобы, повторяя изящный жест лисы перед недосягаемым виноградом, называть их "мифами", советуя от них отказаться. Как можно жить глухим к конечным, драматическим вопросам? Откуда пришел мир, куда идет? Какова в конечном счете потенция космоса? В чем главный смысл жизни? Мы задыхаемся, сосланные в зону промежуточных вторичных вопросов. Нам нужна полная перспектива, с передним и задним планом, а не изуродованный пейзаж, не горизонт, лишенный манящего мерцания далей. Не зная стран света, можно сбиться с пути. И безразличие к конечным вопросам не оправдать ссылкой на то, что способ их решения не найден. Тем более мы должны в глубинах нашего бытия с болью прислушаться к их требовательному зову. Разве исчезает жажда знаний, если ее нельзя утолить? Пусть эти вопросы неразрешимы, они не исчезают, а с наступлением ночи приобретают особый драматизм в дрожащем свете звезд; ведь звезды, по словам Гейне, это тревожные мысли ночи, сотканные из золота. Север и юг служат нам ориентирами, хоть это и не соседние города, куда можно съездить, купив, железнодорожный билет.

Этим я хочу сказать, что нам не дано отказываться от конечных вопросов: хотим мы того или нет, они проникнут в нас в том или ином обличье, "Научная истина" точна, однако это неполная, предпоследняя истина, она неизбежно сливается с другим видом истины – полной, последней, хотя и неточной, которую беззастенчиво называют мифом. Тогда научная истина плавает в мифологии, да и сама наука в целом является мифом, великолепным европейским мифом.

Приложение

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПОЗНАНИЯ

Если мы захотим узнать, откуда берется это стремление к Универсуму, к целостности мира, лежащее в основе философии, не стоит полагаться на Аристотеля. Ему этот вопрос представляется весьма простым, и он начинает свою "Метафизику" словами: "Все люди от природы стремятся к знанию". Подпадать – значит не довольствоваться проявлением вещей, но искать за ними их "сущность". Странное свойство этой "сущности" вещей. Она присутствует в них не явно, а, напротив, скрыто пульсирует всегда где-то за ними, где-то "дальше". Аристотелю кажется "естественным", что мы задаемся вопросом об этом "дальше", хотя естественным было бы довольствоваться вещами, среди которых мы в основном проводим нашу жизнь. Сначала нам ровно ничего но известно об их "сущности". Нам даны только вещи, но не их сущность. Они даже не содержат никакого положительного указания на то, что за ними скрывается их сущность. Очевидно, то, что "дальше" вещей, не находится внутри них.

Говорят, человеку от природы свойственно любопытство. Именно это имеет в виду Аристотель, когда на вопрос: "Почему человек стремится к познанию?", подобно мольеровскому врачу, отвечает: "Потому, что ему это свойственно от природы", – и продолжает: – "Доказательство тому – влечение к чувственным восприятиям", особенно к зрительным. Здесь Аристотель единодушен с Платоном, относившим ученых и философов к роду "друзей видения", из тех, кто ходит на представления Однако видение противоположно познанию. "Видеть" – значит с помощью глаз обозревать то, что находится здесь, а познавать – значит искать то, что не находится здесь: сущность вещей Именно не довольствоваться тем, что можно видеть, а скорее, отрицать видимое как недостаточное и постулировать невидимое, существенное, что находится "дальше".

С помощью этого и множества других указаний, в изобилии содержащихся в его книгах, Аристотель разъясняет нам свою идею происхождения познания. По его мнению, оно просто-напросто состоит в использовании или развитии некоторой имеющейся У человека способности, подобно тому как видение – это просто использование зрения. У нас есть чувства, у нас есть память в которой хранятся их данные, у нас есть опыт, в котором происходит отбор и отсев этой памяти. Все это – врожденные механизмы человеческого организма, которыми человек пользуется, хочет он того или нет. Однако все это не познание. Не являются им и другие способности, справедливо получившие название умственных, например отвлечение, сопоставление, умозаключение и т д. Ум, или совокупность всех этих способностей, которыми одарен человек, – это также полученный им механизм, несомненно в той или иной степени служащий познанию. Однако само познание не способность, не дар и не механизм, а, напротив, задача поставленная перед собой человеком. И задача, возможно, невыполнимая. До такой степени познание не инстинкт! Итак, очевидно что познание – не просто использование умственных способностей, ведь никто не говорит, что человеку удается познать, а ясно одно: он прилагает тяжкие усилия к познанию, задается вопросом о потустороннем мире сущностей и изнемогает в стремление к нему.

Истинный вопрос о происхождении познания всегда извращали подменяя исследованием его механизмов. Чтобы пользоваться аппаратом, мало его иметь. Наши жилища полны бездействующих аппаратов, потому что они нас уже не занимают. У Хуана огромный талант к математике, но так как его привлекает литература, он не думает заниматься математикой. К тому же, как я отмечал ранее, у нас нет абсолютно никакой уверенности в том, что умственные способности человека позволяют ему познавать. Если вслед за Аристотелем мы станем понимать под "природой" человека совокупность его телесных и мыслительных аппаратов я их функционирование, мы будем вынуждены признать познание не соответствующим этой "природе". Наоборот, используя все ее механизмы, он сталкивается с невозможностью во всей полноте осуществить то, что обозначено словом "познавать". Его цель его стремление к познанию выходят за пределы его дарований, тех средств, которыми он располагает. Он пускает в ход. все свои орудия, но ни одно из них, не все они, вместе взятые, все обеспечивают полного успеха. Итак, на деле оказывается, что" человек испытывает странное влечение к познанию, однако ему недостает дарований, того, что Аристотель называя его "природой".

Поэтому мы должны без всяких оговорок признать, что истинная природа человека шире в заключается в обладании не только – дарованиями, во и недостатками. Человек состоит из того, что у него есть, и того, "чего ему не хватает". Он долго и отчаянно пытается воспользоваться своими умственными способностями непросто потому, что они у него есть, а потому, что испытывает потребность в том, чего у него нет, и, преследуя эту цель, конечно" использует имеющиеся в его распоряжении средства. Коренная ошибка всех теорий познания заключалась в игнорировании изначального несоответствия между потребностью человека в познании и теми "способностями", которые у него имеются. Один Платон догадывался, что корень познания, так сказать сама его' субстанция, лежит как раз в недостаточности полученных человеком дарований, которую подтверждает тот страшный факт, что– человек "не знает". Ни Богу, ни животному это не свойственно. Бог знает все, и потому не познает. Животное не знает ничего, и потому тоже не познает. Но человек – это живая недостаточность, человек нуждается в знании, приходит в отчаяние от незнания. Именно это и следует рассмотреть. Почему человек страдает из-за своего невежества, как может болеть тот орган, которого у него никогда не было?

Учение о рефлексах Павлова и теория цветового зрения Геринга являются классическими современными примерами построения физиологии, независимой от физики и психологии
С помощью чисто физиологических методов исследования в них рассматриваются биологические явления как таковые в их отличия от свойств, общих для физических или психологических фактов...

Познание Универсума и Мулетиверсума – Примат проблемы над решение см
– Теоретические и практические проблемы...

Dlja pragmatizma i vseh tak nazivaemih "estestvennih" nauk, nerazreshimaja problema – ne problema, pri etom nerazreshimost ponimaetsja kak nerazreshimost s pomoshju zaranee ustanovlennih metodov. Sledovatelno, problemoj v nih nazivaetsja "to, chto mozhno reshit", a poskolku reshenie sostoit iz opredelennih manipuljacij, – "to, chto mozhno sdelat". Na dele pragmatizm – eto prakticizm, podmenivshij soboj ljubuju teoriju. Vspomnite sformulirovannoe Pirsom opredelenie pragmatizma) No v to zhe vremja – eto chestnaja teorija, v kotoroj virazhen poznavatelnij metod chastnih nauk, hranjashij sledi prakticheskoj dejatelnosti, ne stremjashijsja k chistomu znaniju i, sledovatelno,. n.e, priznajushij neogranichennih problem.

Sprashivaetsja, otkuda beretsja eto vlechenie k Universumu, k celostnosti mira, lezhashee v osnove filosofii? Eto vlechenie, kotoroe jakobi otlichaet filosofiju, est prosto-naprosto vrozhdennaja i spontannaja zhiznedejatelnost nashego razuma. Ponimaem mi eto ili net, kogda mi zhivem, mi zhivem, stremjas k okruzhajushemu miru, polnotu kotorogo chuvstvuem ili predchuvstvuem. CHelovek nauki – matematik, fizik – raschlenjaet etu celostnost nashego zhiznennogo mira i, otdeljaja ot nee kusok, delaet iz nego problemu. Esli poznanie Universuma, ili filosofija, ne postavljaet istin po obrazcu "nauchnoj istini", tem huzhe dlja poslednej.

"Nauchnuju istinu" otlichajut tochnost i strogost ee predskazanij. Odnako eti prekrasnie kachestva polucheni eksperimentalnoj naukoj v obmen na soglasie ne pokidat ploskost vtorichnih problem, ne zatragivat konechnie, reshajushie voprosi. Eto otrechenie vozvoditsja eju v glavnuju dobrodetel, i net nuzhdi povtorjat, chto tolko za eto ona zasluzhivaet aplodismentov. No eksperimentalnaja nauka – tolko nichtozhnaja chast chelovecheskoj zhiznedejatelnosti. Tam, gde ona konchaetsja, ne konchaetsja chelovek. Esli fizik, opisivaja fakti, zaderzhit ruku tam, gde konchaetsja ego metod, to chelovek, zhivushij v kazhdom fizike, volej-nevolej prodolzhit nachatuju liniju do konca, podobno tomu kak pri vide razrushennoj arki nash vzgljad vosstanavlivaet v pustote nedostajushij izgib.

Zadacha fiziki – otiskat nachalo kazhdogo proishodjashego v dannij moment sobitija, to est predshestvujushee sobitie, ego vizivajushee. No etomu nachalu, v svoju ochered, predshestvuet drugoe nachalo vplot do pervonachala. Fizik otkazivaetsja iskat eto pervonachalo Universuma, i pravilno delaet. No, povtorjaju, chelovek, zhivushij v kazhdom fizike, ne otkazivaetsja i volej-nevolej ustremljaetsja dushoj k etoj pervoj zagadochnoj prichine. Eto estestvenno. Ved zhit – znachit obshatsja s mirom, obrashatsja k nemu, dejstvovat v nem, zadumivatsja o nem. Poetomu chelovek v silu psihologicheskoj neobhodimosti prakticheski ne mozhet ne stremitsja obladat polnim predstavleniem o mire, celostnoj ideej Universuma. Etot vihodjashij za predeli nauki oblik mira – grub on ili utonchen, osoznan ili net – pronikaet v dushu kazhdogo cheloveka i nachinaet upravljat nashim sushestvovaniem gorazdo uspeshnee nauchnih istin. V proshlom veke hoteli ostanovit chelovecheskij razum tam, gde konchaetsja tochnost. Eto nasilie, eto ignorirovanie konechnih problem poluchilo nazvanie agnosticizma.

Podobnoe nelzja ni opravdat, ni izvinit. Ibo nesposobnost eksperimentalnoj nauki svoimi silami reshit glavnie voprosi eshe ne povod dlja togo, chtobi, povtorjaja izjashnij zhest lisi pered nedosjagaemim vinogradom, nazivat ih "mifami", sovetuja ot nih otkazatsja. Kak mozhno zhit gluhim k konechnim, dramaticheskim voprosam? Otkuda prishel mir, kuda idet? Kakova v konechnom schete potencija kosmosa? V chem glavnij smisl zhizni? Mi zadihaemsja, soslannie v zonu promezhutochnih vtorichnih voprosov. Nam nuzhna polnaja perspektiva, s perednim i zadnim planom, a ne izurodovannij pejzazh, ne gorizont, lishennij manjashego mercanija dalej. Ne znaja stran sveta, mozhno sbitsja s puti. I bezrazlichie k konechnim voprosam ne opravdat ssilkoj na to, chto sposob ih reshenija ne najden. Tem bolee mi dolzhni v glubinah nashego bitija s bolju prislushatsja k ih trebovatelnomu zovu. Razve ischezaet zhazhda znanij, esli ee nelzja utolit? Pust eti voprosi nerazreshimi, oni ne ischezajut, a s nastupleniem nochi priobretajut osobij dramatizm v drozhashem svete zvezd; ved zvezdi, po slovam Gejne, eto trevozhnie misli nochi, sotkannie iz zolota. Sever i jug sluzhat nam orientirami, hot eto i ne sosednie goroda, kuda mozhno sezdit, kupiv, zheleznodorozhnij bilet.

Etim ja hochu skazat, chto nam ne dano otkazivatsja ot konechnih voprosov: hotim mi togo ili net, oni proniknut v nas v tom ili inom obliche, "Nauchnaja istina" tochna, odnako eto nepolnaja, predposlednjaja istina, ona neizbezhno slivaetsja s drugim vidom istini – polnoj, poslednej, hotja i netochnoj, kotoruju bezzastenchivo nazivajut mifom. Togda nauchnaja istina plavaet v mifologii, da i sama nauka v celom javljaetsja mifom, velikolepnim evropejskim mifom.

Prilozhenie

PROISHOZHDENIE POZNANIJA

Esli mi zahotim uznat, otkuda beretsja eto stremlenie k Universumu, k celostnosti mira, lezhashee v osnove filosofii, ne stoit polagatsja na Aristotelja. Emu etot vopros predstavljaetsja vesma prostim, i on nachinaet svoju "Metafiziku" slovami: "Vse ljudi ot prirodi stremjatsja k znaniju". Podpadat – znachit ne dovolstvovatsja projavleniem veshej, no iskat za nimi ih "sushnost". Strannoe svojstvo etoj "sushnosti" veshej. Ona prisutstvuet v nih ne javno, a, naprotiv, skrito pulsiruet vsegda gde-to za nimi, gde-to "dalshe". Aristotelju kazhetsja "estestvennim", chto mi zadaemsja voprosom ob etom "dalshe", hotja estestvennim bilo bi dovolstvovatsja veshami, sredi kotorih mi v osnovnom provodim nashu zhizn. Snachala nam rovno nichego no izvestno ob ih "sushnosti". Nam dani tolko veshi, no ne ih sushnost. Oni dazhe ne soderzhat nikakogo polozhitelnogo ukazanija na to, chto za nimi skrivaetsja ih sushnost. Ochevidno, to, chto "dalshe" veshej, ne nahoditsja vnutri nih.

Govorjat, cheloveku ot prirodi svojstvenno ljubopitstvo. Imenno eto imeet v vidu Aristotel, kogda na vopros: "Pochemu chelovek stremitsja k poznaniju?", podobno molerovskomu vrachu, otvechaet: "Potomu, chto emu eto svojstvenno ot prirodi", – i prodolzhaet: – "Dokazatelstvo tomu – vlechenie k chuvstvennim vosprijatijam", osobenno k zritelnim. Zdes Aristotel edinodushen s Platonom, otnosivshim uchenih i filosofov k rodu "druzej videnija", iz teh, kto hodit na predstavlenija Odnako videnie protivopolozhno poznaniju. "Videt" – znachit s pomoshju glaz obozrevat to, chto nahoditsja zdes, a poznavat – znachit iskat to, chto ne nahoditsja zdes: sushnost veshej Imenno ne dovolstvovatsja tem, chto mozhno videt, a skoree, otricat vidimoe kak nedostatochnoe i postulirovat nevidimoe, sushestvennoe, chto nahoditsja "dalshe".

S pomoshju etogo i mnozhestva drugih ukazanij, v izobilii soderzhashihsja v ego knigah, Aristotel razjasnjaet nam svoju ideju proishozhdenija poznanija. Po ego mneniju, ono prosto-naprosto sostoit v ispolzovanii ili razvitii nekotoroj imejushejsja U cheloveka sposobnosti, podobno tomu kak videnie – eto prosto ispolzovanie zrenija. U nas est chuvstva, u nas est pamjat v kotoroj hranjatsja ih dannie, u nas est opit, v kotorom proishodit otbor i otsev etoj pamjati. Vse eto – vrozhdennie mehanizmi chelovecheskogo organizma, kotorimi chelovek polzuetsja, hochet on togo ili net. Odnako vse eto ne poznanie. Ne javljajutsja im i drugie sposobnosti, spravedlivo poluchivshie nazvanie umstvennih, naprimer otvlechenie, sopostavlenie, umozakljuchenie i t d. Um, ili sovokupnost vseh etih sposobnostej, kotorimi odaren chelovek, – eto takzhe poluchennij im mehanizm, nesomnenno v toj ili inoj stepeni sluzhashij poznaniju. Odnako samo poznanie ne sposobnost, ne dar i ne mehanizm, a, naprotiv, zadacha postavlennaja pered soboj chelovekom. I zadacha, vozmozhno, nevipolnimaja. Do takoj stepeni poznanie ne instinkt! Itak, ochevidno chto poznanie – ne prosto ispolzovanie umstvennih sposobnostej, ved nikto ne govorit, chto cheloveku udaetsja poznat, a jasno odno: on prilagaet tjazhkie usilija k poznaniju, zadaetsja voprosom o potustoronnem mire sushnostej i iznemogaet v stremlenie k nemu.

Istinnij vopros o proishozhdenii poznanija vsegda izvrashali podmenjaja issledovaniem ego mehanizmov. CHtobi polzovatsja apparatom, malo ego imet. Nashi zhilisha polni bezdejstvujushih apparatov, potomu chto oni nas uzhe ne zanimajut. U Huana ogromnij talant k matematike, no tak kak ego privlekaet literatura, on ne dumaet zanimatsja matematikoj. K tomu zhe, kak ja otmechal ranee, u nas net absoljutno nikakoj uverennosti v tom, chto umstvennie sposobnosti cheloveka pozvoljajut emu poznavat. Esli vsled za Aristotelem mi stanem ponimat pod "prirodoj" cheloveka sovokupnost ego telesnih i mislitelnih apparatov ja ih funkcionirovanie, mi budem vinuzhdeni priznat poznanie ne sootvetstvujushim etoj "prirode". Naoborot, ispolzuja vse ee mehanizmi, on stalkivaetsja s nevozmozhnostju vo vsej polnote osushestvit to, chto oboznacheno slovom "poznavat". Ego cel ego stremlenie k poznaniju vihodjat za predeli ego darovanij, teh sredstv, kotorimi on raspolagaet. On puskaet v hod. vse svoi orudija, no ni odno iz nih, ne vse oni, vmeste vzjatie, vse obespechivajut polnogo uspeha. Itak, na dele okazivaetsja, chto" chelovek ispitivaet strannoe vlechenie k poznaniju, odnako emu nedostaet darovanij, togo, chto Aristotel nazivaja ego "prirodoj".

Poetomu mi dolzhni bez vsjakih ogovorok priznat, chto istinnaja priroda cheloveka shire v zakljuchaetsja v obladanii ne tolko – darovanijami, vo i nedostatkami. CHelovek sostoit iz togo, chto u nego est, i togo, "chego emu ne hvataet". On dolgo i otchajanno pitaetsja vospolzovatsja svoimi umstvennimi sposobnostjami neprosto potomu, chto oni u nego est, a potomu, chto ispitivaet potrebnost v tom, chego u nego net, i, presleduja etu cel, konechno" ispolzuet imejushiesja v ego rasporjazhenii sredstva. Korennaja oshibka vseh teorij poznanija zakljuchalas v ignorirovanii iznachalnogo nesootvetstvija mezhdu potrebnostju cheloveka v poznanii i temi "sposobnostjami", kotorie u nego imejutsja. Odin Platon dogadivalsja, chto koren poznanija, tak skazat sama ego' substancija, lezhit kak raz v nedostatochnosti poluchennih chelovekom darovanij, kotoruju podtverzhdaet tot strashnij fakt, chto– chelovek "ne znaet". Ni Bogu, ni zhivotnomu eto ne svojstvenno. Bog znaet vse, i potomu ne poznaet. ZHivotnoe ne znaet nichego, i potomu tozhe ne poznaet. No chelovek – eto zhivaja nedostatochnost, chelovek nuzhdaetsja v znanii, prihodit v otchajanie ot neznanija. Imenno eto i sleduet rassmotret. Pochemu chelovek stradaet iz-za svoego nevezhestva, kak mozhet bolet tot organ, kotorogo u nego nikogda ne bilo?