Эзотерика. ЕСЛИ ХРИСТИАНСТВО – ЭТО ВИНО, А ИСЛАМ – КОФЕ, ТО БУДДИЗМ

Если христианство – это вино, а ислам – кофе, то буддизм – это, конечно, чай. Его успокаивающее, очищающее воздействие – это вкус чуть ли не самого просветления, а его легкий привкус горечи соответствует и приятной шероховатости “естественного фактора”, и “срединному пути” между сладким и кислым. Задолго до возникновения тя-но-ю дзэнские монахи использовали чай в качестве стимулятора медитации. Чаепитие проходило неспешно, в состоянии спокойной бдительности, что естественно порождало ритуальный характер самого действия тя-но-ю чай освежал, а зимой согревал тех бродячих монахов-отшельников, которые любили строить травяные или бамбуковые хижины в горных чащах или у берега запруженного камнями ручья в ущелье. Лишенная всяких украшений пустота и простота хижины даосского монаха или отшельника Дзэн породили стиль не только “чайного домика”, но и всей архитектуры жилища Японии.

Монашескую “чайную церемонию” ввел в Японии Эйсай, и хотя она по форме и отличалась от современной тя-но-ю, чайная церемония родилась отсюда, когда, по-видимому, в пятнадцатом веке была подхвачена светским населением. После этого тя-но-ю в собственном смысле слова усовершенствовал Сен-но Рикью (1518-1591), от которого и пошли три главных школы чаепития, процветающие до нашего времени. Чай в этой церемонии – это не обычный листовой (байховый) чай, который заваривают в горячей воде; это зеленый чай в виде мелкого порошка; его размешивают в горячей воде с помощью бамбуковой метелочки, пока он не станет тем, что китайский автор называет “пеной жидкого нефрита”. Лучше, чтобы в тя-но-ю участвовал узкий круг людей, желательно всего двое, и в прежние времена он был особенно популярен у самураев – а в наши дни – у уставших бизнесменов – как откровенный отдых от суматохи, царящей в мире.

Лучше всего, если хижина тя-но-ю, хоть и маленькая, расположена отдельно от основного жилища и окружена своим садиком. Пол в ней покрыт двумя татами или соломенными циновками, расположенными вокруг ямы для костра, крыша обычно из рисовой соломы, а стены, как во всех японских домах – это бумажные ширмы – седзи, укрепленные на деревянных стойках с естественной отделкой. Часть помещения занимает ниша под названием токонома, в которой висит один единственный свиток с живописью или каллиграфией, а рядом – камень, цветущая ветвь или еще какой-нибудь предмет искусства.

Атмосфера, хотя и не лишена торжественности, полна удивительного покоя. Гости могут беседовать друг с другом или сидеть молча – как им угодно. Хозяин неторопливо разводит костер из древесного угля и ковшиком на бамбуковой палочке наливает воду в квадратный железный котелок темно-коричневого цвета. Так же торжественно и ничуть не спеша достает он угощение и прочую утварь – блюдо с несколькими пирожными, чайную чашку и чайницу, метелочку и полоскательницу. Пока идут приготовления, течет незначительный разговор, и вскоре вода в котелке начинает тихонько закипать. Гости замолкают и слушают пение чайника. Потом хозяин сервирует гостям чай – по очереди, в одной и той же чашке: бамбуковой палочкой, изогнутой в виде ложки, он кладет в чашку чай из чайницы, заливает его кипятком с помощью черпака на длинной ручке, взбивает его до пенообразного состояния метелочкой и ставит чашку с самой красивой ее стороной перед очередным гостем.

В тя-но-ю обычно употребляются чашки темного цвета, с грубой отделкой, часто изнутри не глазурованные – а снаружи глазурь стекает как попало – счастливая небрежность изготовления, которая представляет неисчислимые возможности для игры “управляемой случайности”. Особенно ценятся корейские чаши для риса самого дешевого сорта, крестьянская утварь с грубой фактурой, – среди них “мастера чая” находят безыскусные шедевры формы. Чайница – часто тусклого серебра или непостижимо черного лака, хотя иногда используются и старые керамические лекарственные сосуды – чисто функциональные предметы, отобранные мастерами чая за их неподдельную красоту. Однажды прославленная чайница была разбита вдребезги, а затем склеена золотым составом и стала еще более драгоценной из-за случайных переплетений тонких золотых линий, которые теперь покрыли ее поверхность. После того как чай выпит, гости могут осмотреть всю утварь, которая использовалась в церемонии, ведь каждый предмет сделан или выбран с особой тщательностью, и часто, в силу каких-то своих особенностей, должен особенно понравиться тому или иному гостю.

Любая принадлежность тя-но-ю выбрана в соответствии с каноном вкуса, который в течение многих веков разрабатывали самые тонкие и чувствительные люди Японии. Хотя, как правило, выбор этот интуитивен, тщательные измерения предметов обнаруживают интересные и неожиданные пропорции, присущие этим созданиям спонтанной геометрии, не менее удивительным, чем спиральная раковина моллюска “наутилус” или снежинка. Архитекторы, художники, садовники и всякого рода ремесленники, – все сотрудничали с мастерами тя-но-ю, как оркестр с дирижером, так что “дзэнский вкус” проникал и в другие творения этих специалистов, предназначенные на каждый день. Это особенно относится к обычным предметам чисто функционального назначения – кухонным принадлежностям, бумажным седзи, суповым мискам, тарелкам и чашкам, циновкам, корзинкам, бутылкам и кувшинам, каждодневной одежде и сотне других простейших предметов, в которых хороший вкус японцев проявляется с особо выгодной стороны.

{ Если христианство – это вино, а ислам – кофе, то буддизм – это, конечно, чай }

Esli hristianstvo – eto vino, a islam – kofe, to buddizm – eto, konechno, chaj. Ego uspokaivajushee, ochishajushee vozdejstvie – eto vkus chut li ne samogo prosvetlenija, a ego legkij privkus gorechi sootvetstvuet i prijatnoj sherohovatosti “estestvennogo faktora”, i “sredinnomu puti” mezhdu sladkim i kislim. Zadolgo do vozniknovenija tja-no-ju dzenskie monahi ispolzovali chaj v kachestve stimuljatora meditacii. CHaepitie prohodilo nespeshno, v sostojanii spokojnoj bditelnosti, chto estestvenno porozhdalo ritualnij harakter samogo dejstvija tja-no-ju chaj osvezhal, a zimoj sogreval teh brodjachih monahov-otshelnikov, kotorie ljubili stroit travjanie ili bambukovie hizhini v gornih chashah ili u berega zapruzhennogo kamnjami ruchja v ushele. Lishennaja vsjakih ukrashenij pustota i prostota hizhini daosskogo monaha ili otshelnika Dzen porodili stil ne tolko “chajnogo domika”, no i vsej arhitekturi zhilisha JAponii.

Monasheskuju “chajnuju ceremoniju” vvel v JAponii Ejsaj, i hotja ona po forme i otlichalas ot sovremennoj tja-no-ju, chajnaja ceremonija rodilas otsjuda, kogda, po-vidimomu, v pjatnadcatom veke bila podhvachena svetskim naseleniem. Posle etogo tja-no-ju v sobstvennom smisle slova usovershenstvoval Sen-no Rikju (1518-1591), ot kotorogo i poshli tri glavnih shkoli chaepitija, procvetajushie do nashego vremeni. CHaj v etoj ceremonii – eto ne obichnij listovoj (bajhovij) chaj, kotorij zavarivajut v gorjachej vode; eto zelenij chaj v vide melkogo poroshka; ego razmeshivajut v gorjachej vode s pomoshju bambukovoj metelochki, poka on ne stanet tem, chto kitajskij avtor nazivaet “penoj zhidkogo nefrita”. Luchshe, chtobi v tja-no-ju uchastvoval uzkij krug ljudej, zhelatelno vsego dvoe, i v prezhnie vremena on bil osobenno populjaren u samuraev – a v nashi dni – u ustavshih biznesmenov – kak otkrovennij otdih ot sumatohi, carjashej v mire.

Luchshe vsego, esli hizhina tja-no-ju, hot i malenkaja, raspolozhena otdelno ot osnovnogo zhilisha i okruzhena svoim sadikom. Pol v nej pokrit dvumja tatami ili solomennimi cinovkami, raspolozhennimi vokrug jami dlja kostra, krisha obichno iz risovoj solomi, a steni, kak vo vseh japonskih domah – eto bumazhnie shirmi – sedzi, ukreplennie na derevjannih stojkah s estestvennoj otdelkoj. CHast pomeshenija zanimaet nisha pod nazvaniem tokonoma, v kotoroj visit odin edinstvennij svitok s zhivopisju ili kalligrafiej, a rjadom – kamen, cvetushaja vetv ili eshe kakoj-nibud predmet iskusstva.

Atmosfera, hotja i ne lishena torzhestvennosti, polna udivitelnogo pokoja. Gosti mogut besedovat drug s drugom ili sidet molcha – kak im ugodno. Hozjain netoroplivo razvodit koster iz drevesnogo uglja i kovshikom na bambukovoj palochke nalivaet vodu v kvadratnij zheleznij kotelok temno-korichnevogo cveta. Tak zhe torzhestvenno i nichut ne spesha dostaet on ugoshenie i prochuju utvar – bljudo s neskolkimi pirozhnimi, chajnuju chashku i chajnicu, metelochku i poloskatelnicu. Poka idut prigotovlenija, techet neznachitelnij razgovor, i vskore voda v kotelke nachinaet tihonko zakipat. Gosti zamolkajut i slushajut penie chajnika. Potom hozjain serviruet gostjam chaj – po ocheredi, v odnoj i toj zhe chashke: bambukovoj palochkoj, izognutoj v vide lozhki, on kladet v chashku chaj iz chajnici, zalivaet ego kipjatkom s pomoshju cherpaka na dlinnoj ruchke, vzbivaet ego do penoobraznogo sostojanija metelochkoj i stavit chashku s samoj krasivoj ee storonoj pered ocherednim gostem.

V tja-no-ju obichno upotrebljajutsja chashki temnogo cveta, s gruboj otdelkoj, chasto iznutri ne glazurovannie – a snaruzhi glazur stekaet kak popalo – schastlivaja nebrezhnost izgotovlenija, kotoraja predstavljaet neischislimie vozmozhnosti dlja igri “upravljaemoj sluchajnosti”. Osobenno cenjatsja korejskie chashi dlja risa samogo deshevogo sorta, krestjanskaja utvar s gruboj fakturoj, – sredi nih “mastera chaja” nahodjat beziskusnie shedevri formi. CHajnica – chasto tusklogo serebra ili nepostizhimo chernogo laka, hotja inogda ispolzujutsja i starie keramicheskie lekarstvennie sosudi – chisto funkcionalnie predmeti, otobrannie masterami chaja za ih nepoddelnuju krasotu. Odnazhdi proslavlennaja chajnica bila razbita vdrebezgi, a zatem skleena zolotim sostavom i stala eshe bolee dragocennoj iz-za sluchajnih perepletenij tonkih zolotih linij, kotorie teper pokrili ee poverhnost. Posle togo kak chaj vipit, gosti mogut osmotret vsju utvar, kotoraja ispolzovalas v ceremonii, ved kazhdij predmet sdelan ili vibran s osoboj tshatelnostju, i chasto, v silu kakih-to svoih osobennostej, dolzhen osobenno ponravitsja tomu ili inomu gostju.

Ljubaja prinadlezhnost tja-no-ju vibrana v sootvetstvii s kanonom vkusa, kotorij v techenie mnogih vekov razrabativali samie tonkie i chuvstvitelnie ljudi JAponii. Hotja, kak pravilo, vibor etot intuitiven, tshatelnie izmerenija predmetov obnaruzhivajut interesnie i neozhidannie proporcii, prisushie etim sozdanijam spontannoj geometrii, ne menee udivitelnim, chem spiralnaja rakovina molljuska “nautilus” ili snezhinka. Arhitektori, hudozhniki, sadovniki i vsjakogo roda remeslenniki, – vse sotrudnichali s masterami tja-no-ju, kak orkestr s dirizherom, tak chto “dzenskij vkus” pronikal i v drugie tvorenija etih specialistov, prednaznachennie na kazhdij den. Eto osobenno otnositsja k obichnim predmetam chisto funkcionalnogo naznachenija – kuhonnim prinadlezhnostjam, bumazhnim sedzi, supovim miskam, tarelkam i chashkam, cinovkam, korzinkam, butilkam i kuvshinam, kazhdodnevnoj odezhde i sotne drugih prostejshih predmetov, v kotorih horoshij vkus japoncev projavljaetsja s osobo vigodnoj storoni.

ЕСЛИ ХРИСТИАНСТВО – ЭТО ВИНО, А ИСЛАМ – КОФЕ, ТО БУДДИЗМ – ЭТО, КОНЕЧНО, ЧАЙ

«Если христианство – это вино, а ислам – кофе, то буддизм – это, конечно, чай»

{ Если христианство – это вино, а ислам – кофе, то буддизм – это, конечно, чай }